А. Р. Дзио в Проблемы современного литературного процесса Шадринск 2007 Дзиов А. Р. Проблемы современного литературного процесса. – Шадринск: Издательство огуп «Шадринский Дом Печати»



страница1/6
Дата01.05.2016
Размер1.5 Mb.
  1   2   3   4   5   6


Шадринский государственный педагогический институт

Центр по изучению языка, литературы и фольклора

Кафедра литературы и журналистики


А. Р. Д з и о в

Проблемы современного литературного процесса

Шадринск


2007


Дзиов А.Р. Проблемы современного литературного процесса. – Шадринск: Издательство ОГУП «Шадринский Дом Печати», 2007 – 141 с.

Ответственный редактор – кандидат филологических наук, доцент, заведующий кафедрой литературы и журналистики Шадринского государственного педагогического института Е.А. Соколова.

Книга представляет собой сборник статей, создававших­ся на протяжении почти 10 лет. Она предназначена для студентов-филологов и всех, интересующихся современной литературой.
© А.Р. Дзиов, 2007

Глава 1

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА В ХХ ВЕКЕ

Русская литература и проблема человека
Русская литература всегда отличалась особой обращенностью к человеку, вниманием к его потребностям и устремлениям, остротой раздумий о его судьбе. У истоков гуманистических традиций отечественной литературы стоят такие памятники древней русской литературы, как «Повесть Временных Лет», «Слово о Законе и Благодати» митропо­лита Илариона, «Моление» Даниила Заточника, «Слово о полку Игореве». Эти и другие замечательные произведения древне­русской книжности - неоценимый вклад в сокровищницу гуманистической мысли нашего Отечества.

«Повесть Временных Лет» - первая русская летопись, она представляет собой важное свидетельство формирования гуманистических представлений в древнерусской культуре. Нормы человеческого повеления, проблема выбора. установление единой нравственной шкалы для оценки деяний любого человека, независимо от положения в социальной иерархии феодального общества – все это составляет главные темы произведения.

В центре внимания летописи находится Человек, его поведение в исторических обстоятельствах, разнообразные проявления человеческих качеств. Проблема моральной оценки, выяснение степени соответствия тех или иных поступков правителя общечеловеческим нормам опреде­ляют ход размышлений летописца.

Мысли о человеческом достоинстве, о значении духов­ных ценностей в жизни государства занимают важнейшее место в произведении.

«Поучение» князя Владимира Мономаха – выдающийся памятник древнерусской письменности, в котором морально-гуманистические идеалы автора находят воплощение в системе рассуждений о человеческой индивидуальности, о ценности индивидуально-неповтори­мых черт в человеке.

В рамках средневековой культуры и церковной по своему характеру литературы мысль о человеке формировалась в сложных отношениях притяжения-отталкивания с религиоз­ным смысловым стержнем древнерусской духовности.

17 век считается временем усиления светских тенденций в русской литературе. В этот период русские писатели начинают уделять внимание сложному внутреннему миру человека, в литературе начинается процесс художественного постижения человеческой личности. Открытие личности, в особенности, тех ее аспектов, с которыми связано представ­ление о внутренней противоречивости и изменчивости человеческой натуры, наметило перед литературой широкие перспективы. Освоение духовно-эмоциональной сферы человека в таких произведениях литературы 17 века, как «Повесть о Фроле Скобееве», «Повесть о Савве Грудцыне», «Повесть о Горе-Злосчастии», «Азбука о голом и небогатом человеке» закрепляет гуманистические тенденции эпохи.

Русское Просвещение в 18 веке открывает новый этап художественного осмысления личности: М.В. Ломоносов, Г.Р. Державин – деятельно-волевую, интеллектуальную сферу; Н.М. Карамзин – сферу чувств, души человека.

Гуманистическая составляющая русской литературы в полной мере заявляет о себе в 19 веке – в творчестве А.С. Грибоедова, А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, И.С. Тургенева, Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского. В их произведениях вырабаты­вается своеобразный моральный кодекс, нацеленный, прежде всего, на решение бытийных проблем, выяснение вопросов, связанных с целью и смыслом человеческого существования. Открытие «диалектики души» (Н.Г. Чернышевский) как некоего универсального качества, в котором находили постоянное воплощение существенные черты образа человека не только 19 столетия, но и любых других эпох обеспечило отечественной литературе ведущие позиции среди других мировых литератур.

Продолжающийся диалог с западноевропейской гумани­сти­ческой культурой закономерно повлек в русской литера­туре постановку вопроса об отношении к «священным кам­ням Европы» (Ф.М. Достоевский) – общеевропейскому духов­­ному наследию, сложившемуся в средиземноморском культурном ареале. Это наследие должно рассматриваться как некая гуманистическая константа для всех европейских народов.

Одно из важнейших гуманистических завоеваний отечественной литературы - образ «маленького человека» - жертвы сословного общества и социального неравенства. Именно «маленький человек» в русской литературе наиболее ярко раскрывает ее гуманистический потенциал.

Мысль о милости и сострадании (пушкинское «милость к падшим») как абсолютно необходимых основаниях современ­ного мира утверждается всем эмоциональным пафосом, всей художественной философией русской литературы ХIХ века.

Усвоение, с одной стороны, традиций секуляризированной мысли Запада, с другой стороны, традиций русской православ­ной духовности определяло неповторимое своеобразие этой литературы, которая одновременно касалась вневременных, сущностных человеческих черт и рассматривала человека как участника исторического процесса вовлеченного в широкий круг социальных взаимоотношений.

Проблема человека приобрела качественно новые черты в канун ХХ века.

XX век – время жестоких испытаний, когда гуманистическая вера в человека претерпевала жестокий кризис. Опыт духовных исканий М. Горького, А. Блока, кото­рые в своем творчестве чрезвычайно остро ставили вопрос о человеке, его возможностях и перспективах, представляет собой существенный вклад в гуманистическую традицию.

«Проверка» идеи человека, выработанной гуманисти­ческой цивилизацией, критический пересмотр прежних представ­лений и критериев, относимых и применимых к личности - вот идейная подоплека творчества М. Горького. «Вызов миру», который бросают герои его ранних рассказов, находит свое продолжение в проблематике пьесы «На дне», автобиографии­ческой трилогии, романе «Жизнь Клима Самгина». Ощущение роковой зависимости человека от власти наследственности и влияний среды рождало стремление преодолеть всесилие социальных законов и утвердить волю свободного Человека как единственно правомерное начало в жизни.

«Колокол антигуманизма» (А. Блок) зазвучавший с приходом исторических катастроф XX века, требовал решительного обновления представлений о человеческой личности и ее месте в истории. Кризисные, трагические ноты в «споре о человеке» проникают в искусство начала века, идейно и тематически определяют его.

«Очарование человека» - одна из основных тем в художественном мире М.А. Шолохова. Неповторимое обаяние шолоховских героев свидетельствует о неисчерпаемости человеческой личности.

Обращенность к проблеме человека - для русской литературы не только примета времени, но и устойчивая, сущностная черта. «Лелеющая душу гуманность» поэзии А.С. Пушкина, горьковская формула «человек - вот правда», поиски «сокровенного человека» в творчестве А. Платонова, - все это, как и многое другое, свидетельствует, что русская литература разрабатывала проблему человека в соприкосновении и споре с опытом западноевропейской культуры и литературы, искала свой путь к разрешению извечных вопросов.

На протяжении веков русская литературы ставила перед собой задачу понять человека в единстве, в сопряжении раз­личных - социальных, духовных, индивидуально-личностных аспектов его бытия. В связи с этим нельзя не вспомнить об особой «литературоцентричности» отечественной культуры. Художественное суждение о человеке, его судьбе в мире, получало статус открытой писателем истины.



Автобиографизм в русской литературе

ХХ века
Черты автобиографического повествования сложились в русской литературе XIX века под влиянием западноевро­пейской традиции, в которой образ биографически близкого автору героя, выступающего инструментом познания мира и одновременно выразителем авторской позиции, имеет давнюю историю.

В классической русской литературе такие произведения имели заметное место, но, как правило, не выдвигались на первый план литературного процесса. Гораздо более характерным для русской прозы, в особенности для романного жанра, было некое равновесие авторского субъективного и объективного эпического начал.

Содержание образа героя-современника, биографически близкого автору, не могло исчерпать замысел произведений, такой персонаж, лишь вовлекаясь в жизненные события, взаимодействуя с другими фигурами, становился интересным и автору, и читателю. На героя обязательно должен был падать отсвет объективной жизненной правды, которая, в то же время, не могла полностью уместиться в художественном объеме одной человеческой судьбы. Герой был интересен и значителен постольку, поскольку своим бытием в романе выявлял разнообразные жизненные связи и сцепления, высвечивал ткань общего существования. Это является особенностью именно романного жанра, как наиболее емкого, способного вместить человеческую судьбу, которая и становится краеугольным камнем повествования.

В данном случае эта черта выступает принципиально важной: если в малых и средних жанрах прозы - рассказе, новелле, повести - жизненная реальность исчерпывается эпизодом или рядом эпизодов, в которых событийно воплощается авторский замысел, то в романе - «эпосе Нового времени», масштаб повествования, как правило, совпадает с масштабом человеческой судьбы. Но в романе XX века почему-то почти исчезает повествование длинною в человеческую жизнь. В центре романов - та или иная общественно значимая проблема, актуальным становится не изображение прожитой главным героем жизни, а его участие в событиях эпохи. Речь идет именно о героях вымышленного ряда, не автобиографических. Что же произошло?

Представляется, что причин несколько.

Литература трагически осознала, что отныне утрачена возможность выстроить объективный эпический мир с человеческой личностью в центре. В некотором роде произошедшее сопоставимо с моментом смены парадигм мировосприятия в XVII веке: от геоцентрического к гелиоцен­трическому видению Вселенной. Применительно к нашей ситуации это может означать следующее: XIX век, вслед за веком Просвещения, выработал и обосновал представление о Человеке и Истории как равновеликих началах. При этом биография выступала как важнейший компонент художест­венного мира произведения. Роман о человеке, роман-биография опирался на значительную тради­цию, в которой опыт самопознания, самоанализа обогащался психологизмом. Герой такого романа был одновременно и основательно укоренен во времени, в среде, и являл нечто новое, выступая воплощением наиболее существенных тен­денций эпохи. И вот литература XX века переживает процесс «развенчания» такого героя. Он больше не равновелик историческому времени, более того, само время как бы теряет качество «совмести­мости» с человеческой личностью, «расчеловечивается». Красноречивым в этом свете представляется замечание О. Мандельштама о «гибели романа» в связи с «гибелью человеческой биографии». Итак, коренным образом меняются взаимоотношения человека и исторического вре­мени, и, соответственно, персонаж как компонент художественной структуры произведения теряет свой безусловный статус.

«Беспочвенность» нового героя требовала установления какой-то иной системы отношений с миром. Раз встреча Человека и Времени в XX веке не состоялась, становится неясным, в чем вообще могут заключаться критерии оценки личных качеств персонажа. Очень интересна в этом свете судьба горьковского романа о Климе Самгине. Почему сму­щала многих литературоведов и критиков «пустая душа» человека, «прожившего жизнь не на той улице»? Горьковский герой своим существованием обнажил то самое противоречие, которое и сделало отныне невозможным классический тип романа с биографией, живописанием судьбы: содержание личности не соотносимо больше с самым существенным в исторической эпохе. Судьбы человека и исторического времени непоправимо разошлись.

«Пустодушие» героя, который, как принято было всегда считать, разоблачается на широком социально-историческом фоне («сорок лет русской жизни») и выступает воплощением типичных духовных черт обывательщины, может быть рассмотрено и в ином ракурсе: как знак несовместимости традиционного героя реалистического романа и новых отношений с реальностью. В этом смысле горьковский роман, так и оставшийся незавершенным, - знамение времени.

Перед литературой оставался выбор: или роман-событие, в котором персонажи интересны лишь постольку, поскольку «совпадают» с ритмом истории, или же роман-автобиография, где устанавливаются совершенно иные взаимоотношения героя, биографически близкого автору, и реальности. В романизированной автобиографии (и, пожалуй, только в ней) реальность перестает быть враждебной и подавляющей, становится податливой и совместимой с содержанием личности персонажа. Итак, роман, в котором воплощен масштаб человеческой жизни, не только тяготеет в литературе XX века к автобиографии, но, по существу, только и возможен в ее форме.

Борьба со стихией забвения, с поглощающей силой времени определяет внутренний пафос биографических повествований И.С. Шмелева, И.Л. Бунина, Б.К. Зайцева, А.И. Куприна, соз­данных в эмиграции. Господствующее здесь ретроспективное начало контрастно царившему в советской литературе (в событийной прозе) той же поры пафосу настоящего и будущего.

В 1960-е – 1970-е годы и в советской литературе реши­тельнее заявляет о себе открытый автобиографизм: в произ­ведениях В. Астафьева «Царь-рыба», «Последний поклон», В. Максимова «Прощание из ниоткуда», В. Катаева «Алмазный мой венец» и т.д. герой-повествователь напрямую соотнесен с образом автора. Можно предположить присутствие автобиографических, в широком смысле, черт в произведениях Ю.В. Трифонова «Время и место», «Предварительные итоги», «Обмен». Параллельно в литературе происходит расцвет художественной мемуаристики, всевозможных разновид­ностей «вспоминательного» жанра.

Конечно, опыт самопознания находит подкрепление и обоснование в христианской традиции: начиная с Августина, через руссоистскую «Исповедь» к жанру художественной автобиографии в XX веке. Но стоит обратить внимание на следующее: реальность духовной жизни, внутренний опыт противопоставляются внешней реальности, окружающей автобиографического героя. К своей правде он приходит, преодолевая сопротивление среды и вопреки ей. В принципе, никакого соответствия своим устремлениям в настоящем он не находит, но они есть в прошлом - историческом, культурном, внутрисемейном, родовом. Итогом может стать своеобразное «капсулирование» героя, когда своим сознанием он скорее вне настоящего, присутствие его во времени сегодняшнего дня - лишь формальное, а содержательно его личность раскрывается в соприкосновении с пластами прошлого.

С учетом сказанного, и «странности», например, романа-биографии Б.Пастернака «Доктор Живаго» не выглядят такими уж странностями: кажущаяся «пассивность», «податливость» Юрия Живаго - знаки его несовместимости со временем. «Гамлетовский», или «христианский» подтекст его образа подкрепляет представление о том, что подобный герой, не укорененный в своем времени, в своей среде, находит законное место в мировой культуре.

На протяжении десятилетий отечественной литературной истории XX века происходит «вымывание» объективного содержания из романа-биографии и замещение его субъективным, личностным. Закономерность тяги к автобиографии связана еще и с тем, что только правда лично прожитой жизни оказывается способна противостоять разрушительному влиянию времени.



Глава 2

ТВОРЧЕСТВО ВЛАДИМИРА МАКСИМОВА

Писатель Владимир Максимов

и русская литература XX века
В русской литературе ХХ века В. Максимов выделяется своеобразием судьбы, отразившимся на многих аспектах его творчества. Выходец из социальных низов, В. Максимов стал играть достаточно видную роль в литературе и общественной жизни в 1970-е – 1980-е годы. Состоявшись как писатель и получив признание на родине, он вступил в конфликт с поли­тическим строем, оказался в эмиграции. Автор нескольких повестей и романов, более десятка пьес, В. Максимов выступает, кроме того, и как публицист. Его произведения вернулись на родину в конце 1980-х годов, когда имя писателя стало упоминаться в положительном контексте.

Важно заметить, что факт демократического происхожде­ния стал для писателя не просто формально-биографическим моментом, а материалом для творческой рефлексии, многое обусловив в его произведениях. Стремление утвердиться в иной жизненной сфере, чем досталась от рождения, было причиной метаний и поисков, которым В. Максимов по­святил немало лет: «Я родился, вырос и вышел из самого массового слоя нашего общества – рабочих и крестьян, но с детства окунувшись в книжный омут как в нирвану, освобо­ждающую от ужасающей повседневности, я мечтал вырвать­ся из цепких объятий своей социальной среды, переиначить собственную судьбу и оказаться там, где живут, работают, мыслят другие, не похожие на окружающих люди [1,16]. «Книжный омут» также сыграл свою роль в становлении судьбы. В. Максимов признавался: «В юности я увлекался Горьким, Леоновым» [2]. Возможно, влияние Горького сказа­лось на выборе псевдонима. Настоящее имя писателя – Лев Алексеевич Самсонов. Владимиром Емельяновичем Макси­мовым он стал во время своих скитаний, и фамилию мог избрать, образовав ее от своего литературного кумира тех лет. Биографически писатель как бы повторял горьковский путь: «выломившись» из родной среды, пройдя весьма тер­нистый путь – собственные «университеты», давшие опыт, раскрывшийся в творчестве, он, войдя в новую для себя сферу культуры, не ассимилировался, а противопоставил себя новому окружению. В эмиграцию В. Максимова привел ми­ровоззренческий поворот, который в творческом аспекте про­явился в романе «Семь дней творения». Изданный в 1971 го­ду «Посевом», он содержал в себе самую резкую, самую радикальную критику революции и послереволюционного пути страны с позиций христианства. Пережив религиозное обращение, писатель примкнул к диссидентам и вступил в непримиримый конфликт с властями. В 1974 году выехал на Запад, влившись, таким образом, в ряды эмиграции. К тому времени В. Максимов уже обладал системой идейных и творческих принципов, воплощенных в произведениях, которые позволяют говорить о нем как о самостоятельной и довольно значительной фигуре как в литературном, так и в общественном планах. Еще в первых произведениях писатель заявил о себе как приверженец традиционно-реалистической художественной манеры. Его кредо сложилось как под воздействием современных авторов, в особенности Горького и Леонова, так и под влиянием русской классики 19 века. Творческое освоение этих традиций проявилось в ранних повестях, написанных в 1960-е годы. В них В. Максимов раз­рабатывал нравственную проблематику на материале, пре­доставленном личным жизненным опытом. С укрупнением проблем, оказывавшихся в центре произведений, произошел переход к более масштабной жанровой форме – роману. Это совпало с поворотным моментом в мировоззренческой эволюции писателя: в конце 1960-х В. Максимов пережил религиозное обращение, перешел на христианские позиции.

В романе «Семь дней творения» в полную силу зазвучали идеи неприятия основанного на насилии революционного пути преобразования общества, утвердилась мысль о человеке, освобождающемся от социальных догм и заблуждений, ищущем путь к вере.

И в художественном творчестве, и в публицистике В. Мак­симов заговорил о необходимости возвращения к традицион­ным для России духовным основам жизни. С этим идейным кредо он включился в диссидентское движение и выехал затем в эмиграцию. Здесь он оказался в гуще литературной и общественной жизни, заняв видное место среди деятелей «третьей волны». Оказавшись вне привычной культурной и жизненной среды, писатель не прервал своих связей с рус­ской жизнью - его творческая судьба складывалась в посто­янном соприкосновении с самыми жгучими проблемами родины.

В судьбе и художественном мире писателя пересеклись тенденции и веяния, охватывающие довольно широкий круг имен и характерные для целого движения. В. Максимов, воспитан­ный коммунистической системой, впитавший про­диктованные ею представления и навыки, состоявшийся как человек и литератор в ее рамках, в дальнейшем «выломился» из литературной и общественной среды и нашел себя в христианстве. Он испытал религиозное обращение, как бы приподнявшее его над собственным опытом и предопре­делившее переход на христианские позиции в творчестве. Писатель своей литературной и человеческой судьбой обо­значил великий разлом эпохи. Он, однажды назвавший себя и себе подобных «детьми революции», был побужден к бунту чувством моральной ответственности за ее последствия.

Соприкоснувшись со многими важными сторонами исто­рического и литературного процессов, В. Максимов отразил их в cвоем творчестве как факты писательской и человече­ской биографии, они раскрылись в логике художественного поиска.



Примечания
Максимов В. Е. Соблазненные словом // Смена. 1992. №7.

Максимов В.Е. «Сделать шаг навстречу друг другу» // Книжное обозрение. 1991. 26 апреля. №17.



Автобиографическое повествование

в творчестве Владимира Максимова
Центральное событие двадцатого века отечественной литературой было прочитано как встреча Человека с Историей, результатом которой стало исчезновение неприкосновенности частной жизни и незыблемости социального статуса, говоря шире, ликвидация незыблемости онтологического статуса человеческого существования в мире.

Обнаружившаяся текучесть социальной материи затронула самые глубинные формы бытия. Так, литература не могла не заметить, что не семья, как прежде, как всегда, а мир, в сово­купности своих проявлений теперь формирует героя. Оформ­ление человеческой личности теперь происходит не в семей­но-родовых, а в антропологических, космических пределах.

В литературном повествовании меняются принципы взаи­модействия характера и обстоятельств, существенный художественный интерес теперь представляет процесс внутренних изменений в формирующейся личности, живущей в своем историческом времени. Время, эпоха, в которой проживает свою жизнь автобиографический герой произведения, становится самостоятельным объектом художественного исследования.

Биографический текст в литературе ХХ века создается с учетом традиций века ХIХ, где состоялся жанр автобиографического повествования, развертывающегося под знаком открытия мира, увиденного глазами героя – молодого человека, представителя своего поколения. Наполненность сознания героя жизненными впечатлениями создавала повествовательное пространство, процесс жизненного станов­ления личности выступал как сюжетообразующее начало. Традиционная форма получила новые качества в творчестве писателей, обладающих опытом и мировоззренческими устремлениями, невозможными в предыдущую эпоху.

Представляется интересным, в этой связи, рассмотреть «биографический текст» в русской литературе ХХ века на примере произведений таких разных, и одновременно, взаимосвязанных писателей, как М. Горький, В. Максимов и В. Астафьев.

Биографическое повествование каждого из них в большей или меньшей степени восходит к жанровой модели романа воспитания, широко известного и в западноевропейской, и в отечественной литературных традициях. Жанровая структура биографического повествования оказалась востребованной, поскольку позволяла соотнести свойства времени и свойства личности в биографическом сюжете. Биография героя оказывалась противопоставленной времени, и личность не только впитывает его веяния, подчиняясь им, но и противостоит. Человек осознает и принимает вызов времени, проявляя волю к утверждению правды своей биографии, в противовес правде времени.

У М. Горького автобиографический герой проходит путь познания мира, в перспективе приводящий его к установлению братских отношений со всем человечеством: «…Ты – всем людям – родня», - говорят юному Пешкову. В центре известной трилогии – история созревания личности на пути к совершенному, подлинно прекрасному человеку через познание «дна» жизни, бытийного зла.

У В. Астафьева в «Оде русскому огороду», «Последнем поклоне» мир детства, мир русской патриархальной деревни выступает как «потерянный рай», противопоставленный жестокому и холодному миру, в который вступает взрослеющий герой.

У В. Максимова в «Прощании из ниоткуда» напряженное самоосознание и самооценка сводятся к предзаданному познанию человеческой природы: автор заведомо уже знает всё, к чему придет его мятущийся герой.

В центре всех трех повествований – фигура ребенка, которая, воплощая для автора «Себя», становится выражением неких универсальных свойств человеческой натуры вообще. В астафьевском варианте – вокруг фигуры ребенка формируется как бы «малый мир» – родные и близкие люди, окрестная природа. Все это не нуждается в усовершенствовании, возможна лишь утрата в дальнейшем полноты и цельности существования, уход из мира детства подспудно воспринимается в астафьевском мире как онтологическая трагедия. В варианте М. Горького свойства натуры героя приводят к утверждению на позиции «Проходящего» по жизни, испытывающего одновременно и жажду родственной близости к людям, к человечеству («всем людям родня») и, одновременно с этим, неуничтожимое ощущение отчужден­ности от них, вызванное трагическим сознанием непреодо­лимого контраста должного и сущего в человеческой природе. Астафьевский герой не может искать родственных отношений ещё с кем-либо: все родственные связи уже заданы, «даны» от природы, горьковский же герой, напротив, занят установ­лением, выяснением своих новых отношений с людьми. У В. Максимова внутренней темой биографического повествования становится самосозидание христианской личности.

Биографические мотивы содержатся во многих произведе­ниях В.Максимова – в том широком смысле, который под­разумевает не только личную вовлеченность в события, но и более опосредованную к ним причастность – через общую среду, соприкосновение с судьбами людей, становящимися прототипическими. Наиболее полно тяготение писателя к созданию полной, цельной картины собственной жизни проявилось в дилогии «Прощание из ниоткуда», ставшей не только по смыслу, но и по форме автобиографической.

В отечественной литературе характерные черты автобиографического повествования определились в основном под воздействием М. Горького. Восходящие к нему идеи жизни как школы, рождения в новых социальных условиях нового человека, пересоздающего свою жизнь в приобщении к миру высших ценностей и идеалов нашли разнообразное воплощение в произведениях и других авторов. Автобиографизм М. Горького предусматривал утверждение жизнетворчества как пути от старого человека к новому. Путеводными вехами для писателя служили идеи прогресса и культуры – именно в них виделись источники обновления жизни. Рождение новой личности, человека будущего означало «выламывание» из привычной бытовой и родственной среды. Бунт, начатый как естественная реакция человеческой натуры на социальную патологию, приводит, в конечном счете, к освоению недоступных в прежней среде высот человеческой мысли. «Детство», «В людях», «Мои университеты» - это рассказ о формировании новой личности в стремлении к полноте духовного и творческого существования.

Жизненные университеты В.Максимова также приводят к рождению новой личности – в этом соприкасаются сюжеты его произведений с сюжетом собственной жизни. Дилогия «Прощание из ниоткуда» рассказывает о жизненном пути писателя, выведшим его через драматические перипетии детства и юности к литературному творчеству. Писатель прослеживает, как усвоение уроков действительности приводит к накоплению морального опыта и становлению нового человека, осознающего себя в координатах христианства.

Биография как литературный материал увидена В. Максимова в приобщении к религиозному миру. Путь автобиографического героя по жизни – это путь искупления первородного греха. Влад Самсонов по воле автора наделялся, еще в самом начале своих скитаний, смутным предчувствием неотвратимости расплаты: «Подспудно Влад, конечно, смутно предчувствовал, что должен будет расплатиться за что-то, за какую-то давнюю и неведомую ему вину, но слишком поздно осознал, за что именно (1). «Прощание из ниоткуда», в особенности первая книга дилогии – «Памятное вино греха» - роман христианского воспитания, где воспитателем выступает не отдельное лицо или социальная среда, не те или иные факторы исторического, культурного порядка сами по себе, но вся совокупность внешних мотивов во взаимодействии с внутренним созреванием личности.

Лейтмотивом, определившим настроение первой книги, стало предчувствие разрыва с родиной: «Чужбина, чужбина, ту уж грезишься мне, и сердце мое, теряя тлеющее оперение, падает, падает в пустоту!» (2). Первая книга дилогии создавалась В. Максимовым в самое переломное время: окончательный разрыв с властями, исключение из Союза писателей, все более громкая известность на Западе диктовали как логическое продолжение эмиграцию. В судьбе наметилась точка разрыва, откуда начинался уход в иную действительность, в новый, неведомый еще мир. Прошлое, увиденное из этой воображаемой точки разрыва, весьма мучительного и болезненного для писателя, прочитанное как путь к нему, стало материалом произведения. Это предопределило настроение книги, отразилось в ее композиции, логике изложения.

Повествование приобрело лиро-эпический характер: рассказы о прошлом в виде коротких зарисовок, новелл, диалогов, хроникальных вставок перемежаются лирическими монологами. Их взволнованный тон, патетичность предопределены высоким предметом размышлений – речь идет о Боге и его воздействии на судьбу героя: «Если бы ему знать в ту ночь, какие горькие шутки еще выкинет с ним судьба, он бы не сетовал понапрасну, а возблагодарил Бога за этакую милость! Не взывай, сказано, к справедливости Господа, если бы он был справедлив, ты был бы уже наказан. Молись, мой мальчик, молись!» (3). «…Не раз, в те минуты, когда нестерпимая мука обожжет ему горло и небо покажется ему с овчинку, он возопиет, обращая глаза ввысь:

– За что?

В такие минуты что-то, он даже не поймет тогда еще, что именно, будет поднимать его с земли и вести дальше, вопреки тьме и отчаянию. Впоследствии, через много лет, он постигнет, что это и было ему наградой свыше, авансом в счет будущего, даром Любви и Прощения» (4).

Авторской мыслью в первой книге движет стремление проследить становление новой – христианской личности в поворотных, судьбоносных моментах жизни автобиографиче­ского героя. Две силы воздействуют на Влада Самсонова: жизнь в ее пестром разнообразии, увиденная глазами бродяги и изгоя, и Откровение, являющееся ему в самых разнообраз­ных формах.

Л. Ржевский, говоря о «новизне и исключительности» творческой манеры В.Максимова в «Прощании из ниоткуда», отмечал: «В части структурной это прежде всего – присутствие в повествовании двух (выд. авт.) героев: героя действующего (выд. авт.) – мальчика – подростка – юноши Влада, с его тяжелой судьбой, и героя – рассказчика, комментирующего (выд. авт.). Такое раздвоение …. довольно обычно в жанрах мемуарно-автобиографической литературы, но в «Прощании из ниоткуда» оно – целеустремленный прием. При этом «я» этого второго, комментирующего героя то сливается с повествующим «я» самого автора, то словно бы принадлежит голосу некоего неведомого нам собеседника» (5). Следует добавить, что раздвоение героя на «действующего» и «комментирующего» ведет к появлению двух логик поведения в романе: беспризорник Влад Самсонов живет по законам одного мира, писатель Владимир Максимов судит его по законам другого.

Выхватывая из прошлого те или иные яркие, живописные эпизоды, писатель выстраивает их в виде своеобразной лестницы, по которой его герой восходит к истине. Этот путь предопределен: «…Кем и за что была от рождения дарована ему – нищему наследнику московской окраины – способность падать и подниматься вновь, цепко карабкаясь по отвесной спирали жизни, много раз соскальзывая вниз и снова начиная с нуля, чтобы подняться еще раз, уже витком выше к неведомой никому цели?» (6).

«Памятное вино греха» охватывает отрезок жизни героя от раннего детства до двадцатитрехлетнего возраста – времени, когда он уже стал профессиональным журналистом.

В советской литературе традиционным было изображение человека в единстве и гармонии с обществом. Трагические коллизии могли присутствовать в произведении, но корни их виделись вне природы общества или натуры героя. Зло выступало порождением внешней причины – трагического конфликта, лежащего в исторической плоскости, ошибки или заблуждения героя. В Максимов решительно порывает с этой традицией: его Влад Самсонов несет бремя первородного греха, постоянно расплачиваясь за него, а личное и общее в его жизни разделены намертво. На протяжении действия он открывает для себя истинную природу общества, с которым находится в состоянии войны. Сын репрессированного, Влад еще в детстве ощутил себя изгоем. Пройдя путем маргинала через круги жизненного ада, герой в полной мере проникся отчуждением от мира. В психиатрической больнице герой чувствует себя увереннее, чем на свободе: «…Больничные стены надежно защищали его от того безумного мира, которого он по-настоящему не любил и боялся» (7).

В череде встреч и разговоров с людьми самого разного склада и характера Влад получает ориентиры, которые оказы­ваются для него путеводными вехами. Сосед по дому Лева Храмов рассказывает ему о Боге – «четвертом измерении» мира, постичь которое дано немногим. Слова Храмова остаются в памяти Влада как первое приобщение к вере.

Врач психиатрической больницы, куда герой попадает после неудачного побега из лагеря, одаряет его уверенностью в высоком предназначении: «Я верю, что вам дано больше, чем другим. И в любви, и в ненависти. Если вы начнете ненавидеть, она поработит вас целиком. Но любя, вы сумеете сделать многое. Вы редкий экземпляр человека, я многого жду от вас. Вам неизмеримо много дано, но именно поэтому неизмеримо больше спросится. Постарайтесь стать достойным самого себя» (8).

Еще встреча – в зимней Игарке Влад случайно встречается с писателем Юрием Домбровским, возвращающимся из лаге­рей. Рассуждая о природе творчества, о литературном попри­ще, Ю.Домбровский одаряет героя откровениями, вызыва­ющими отклик в его душе: «Владу еще трудно было уследить за ходом мысли соседа, суть услышанного постоянно усколь­зала от него, но горняя страсть дойти в конце концов до осно­вы вещей уже расправляла в нем свои робкие перышки» (9). В таких встречах – их немало на страницах романа – всегда при­сутствует момент отталкивания от прошлого и одно­временно обозначается некая обнадеживающая для героя перспектива. Его развитие приобретает здесь ускорение. Медленное и трудное восхождение героя к истине разворачивается в романе как соучастие в Божественном строительстве: «…Не спеши, мой мальчик, путь еще далек и ноша твоя тяжела. Ты несешь теперь ее уже не в уплату за грех собственного естества, а в дар Тому, Кто встретит тебя в конце твоего пути» (10).

Жизненное восхождение представлено в романе и как путь. Художественный тип, созданный М. Горьким – Проходящий по жизни – воссоздается в новых ипостасях на страницах произведений В. Максимова. В «Прощании из ниоткуда» его перемещение представлено как в реальном, так и в символическом смыслах.

Моральный опыт, чувство признательности людям рожда­ются в ходе реального путешествия: «Ему долго не забыть этого пути от Хантайки до Красноярска, где чужие, незнакомые ему ранее люди делились с ним кровом, хлебом, сокровенным словом, передавая его, как эстафету, из рук в руки, из рук в руки. Плати теперь, родимый, плати!» (11). Здесь герой еще только ищет свое место в мире, испытывает становление как личность. А вот Влад впервые осознал себя писателем, увидел начало нового пути: «Кто знал в те годы, кто мог предположить, что путь этот, начатый в глухой станице, извилисто покружив героя по замысловатому лабиринту двух десятилетий через Кавказ и Среднюю Азию, через отчий двор в Сокольниках, выведет его на чужбину, в Грец под Парижем, откуда затем вновь позовет в темь, в ночь, в неизвестность. Посвети ему, Господи, посвети!» (12). Обнаруживается совпадение биографического и творческого пути. Сюжет судьбы оборачивается литературным сюжетом, уже наделенным конечным смыслом и целесообразностью.

Путешествие реальное, физическое – в «собачьих ящиках» скорых поездов, на попутных машинах, а то и просто пешком, и символическое, духовное путешествие – познание соблазна, греха, начавшееся с отречения от отца и продолжавшееся в увлечениях разнообразными соблазнами эпохи, прочитыва­ются В. Максимовым в библейском ключе. Путь Влада «к себе», возвращение к семейным корням – в родовое гнездо на станцию Узловая – «путешествие Сокольнического Савла в свой Узловский Дамаск» (13). На пути в Дамаск будущего апостола Павла постигло откровение, превратившее его в другого человека. Из гонителя христианства он стал его ревностным поборником, одним из основате­лей новой мировой религии.

В контексте романа и в контексте судьбы его автора эта реминисценция наводит на мысль об особом – неофитском пафосе религиозного прочтения собственной жизни, предпри­нятом В. Максимовым. Цепочка, по которой движется его автобиографический герой – отказ от Бога через отречение от отца, бунт и уход из дома (что соотносимо с библейской притчей о блудном сыне), разочарование и тоска, последую­щее возвращение и обретение себя в новом качестве – всё видится писателем как судьба, предопределенная – в каждом ее шаге – свыше. В Максимов усматривает в отречении Влада от отца причину его бед и страданий: «Если бы он знал тогда … во что обойдется ему это его отречение, какой ценой заплатит он за свое первое предательство! Там, на нарах вос­точных пересылок, в лютую стужу лагерных лесоповалов, под бесприютным небом неудачных побегов он вспомнит все и кровавыми слезами выплачет свой грех, заплатив за него тройную цену» (14).

Покаянный пафос сопровождает рассказ о многих эпизодах из жизни Влада, покаяние вырастает в одну из основных тем книги. Раскаявшийся видит прошлое иначе, чем раньше. Ему открылись в нем бездны, провалы греха, и взлеты прозрений, символические и судьбоносные моменты. Покаянием обосно­вано в книге появление мотива внутренних перемен, обра­зующих ткань новой личности: «Душа в нем, однажды встре­пенувшись, медленно продиралась к свету сквозь потемки страха и ненависти. Червь оборачивался бабочкой …» (15).

Герой перерастает свое окружение, он все больше открывается новому, готов утвердиться в иных обстоятельствах и в другом мире. Образы разлуки, сопровождающие повествование от начала до конца, подчеркивают неизбежность грядущего ухода. Расставание с родиной выступает как трагическая необходимость. «Прощание из ниоткуда» – это еще и попытка взять из пошлого какой-то опыт, материализо­вавшийся в ткани повествования – знаменательные события, человеческие судьбы, выхваченные несколькими штрихами, памятные разговоры. Автор-повествователь иной раз решительно врывается в прошлое из настоящего со своим знанием и сформировавшимся кругом понятий и представлений. Тогда отбрасывается фабульная условность и течение действия сменяется прямым и резким в оценках монологом рассказчика.

Биография Влада Самсонова предстает в этюдах, рисующих те или иные этапы его духовного развития, внефабульная авторская речь соединяет их в логическую цепь, в которой они – аргументы в пользу авторской концепции мира. Повествование не выстраивается вокруг череды эпизодов из жизни автора, вокруг фабулы произведения. Не выявляется внутренний сюжет в самом материале. Главное в «Прощании из ниоткуда» выговаривается во внефабульной авторской речи. Именно в ней обозначены внутренние связи между повествовательными фрагментами, а биографическая хроника приобретает единство и законченность.

Если в «Карантине» чувствуется назревшая потребность рассказать о себе, дать «историю своей души», то в «Прощании из ниоткуда» В. Максимов создает художественно обработанную автобиографию, где сюжетным стержнем избран путь к христианскому обращению. Не до конца удалось реализовать писателю свои творческие намерения в «Карантине», в «Прощание из ниоткуда» авторская мысль тоже оказалась стеснена ею же самой установленными рамками. Они проявились в отборе и композиционной организации материала биографии как упорядоченного, телеологически определенного восхождения изначально избранного человека к духовно-религиозным вершинам через познание соблазна и греха, через покаяние и прозрение. Сверхзадача произведения проявилась в построении действия как цепи наглядных жизненных уроков, имеющих назидательное значение. В этих уроках находят своё место авторские лирико-патетические монологи, внефабульная речь как средство обобщения и оценки прошлого «из сегодня».

В. Максимов осознал свой личный опыт как нечто, имеющее не частное, но всеобщее значение. Он увидел себя в контексте истории страны, народа, в религиозном контексте. Главные, характерные черты всего этого отозвались, срезонировали в его душе, повлияв на ее внутренний строй.

М. Бахтин в своей работе, посвященной истории становления европейского романа, писал, характеризуя нового героя этого романа, выступающего в контексте своей эпохи:

«Он становится вместе с миром (выд. авт.), отражает в себе историческое становление самого мира. Он уже не внутри эпохи, а на рубеже двух эпох, в точке перехода от одной к другой. Этот переход совершается в нем и через него (выд. мной – А.Д.). Он принужден становиться новым, небывалым еще типом человека. Дело идет именно о становлении нового человека; организующая сила будущего здесь поэтому чрезвычайно велика, притом, конечно, не приватно-биографического, а исторического будущего. Меняются как раз устои (выд. авт.) мира, и человеку приходится меняться вместе с ними. Понятно, что в таком романе становления во весь рост встанут проблемы действительности и возможности человека, свободы и необходимости и проблема человеческой инициативности. Образ становящегося человека начинает преодолевать здесь свой приватный характер (конечно, до известных пределов) и выходит в совершенно иную, просторную (выд. авт.) сферу исторического бытия» (16).

«Образ становящегося человека» - центральный образ «Прощания из ниоткуда», в нём сконцентрирован нравственный и духовный опыт писателя.

Вторая книга дилогии под названием «Чаша ярости» вышла в свет в 1982 году. Она более насыщена злободневной публицистикой, что вполне понятно – вещь писалась вслед за острейшим памфлетом «Сага о носорогах», и, по сравнению с первой книгой дилогии – в совершенно иной жизненной и творческой обстановке. «Чаша ярости была навеяна новыми идеями и творческими намерениями. Это скорее книга публицистики, размышлений, навеянных новым опытом. Центральное место в ней занимает прямой авторский монолог, отражающий «поток сознания» героя в момент разрыва с родиной. Из экзистенциального состояния сознания Влада Самсонова, которого самолет уносит «в никуда» эмиграции, из образов и картин, проносящихся в нем как бы в считанные мгновения окончательного разрыва с Отечеством, прорастает недавнее прошлое, непосредственно к нему приведшее.

Второй книге свойственна некоторая ограниченность творческого диапазона рамками злободневности. В. Максимов повествует здесь о прошлом, уже явно прибегая к определенному набору культурных и идеологических ключей. Особенности биографии позволили ему стать бытописателем творческой богемы. Во всех ее кругах – от провинциальной журналистской среды до элитарных столичных салонов писатель видит следы одной и той же человеческой порчи. Вот Влад в начале литературной карьеры, в черкесской глуши: «Когда тебе двадцать три, а позади и огни, и воды, и первые медные трубы, то душа поневоле начинает стареть и томиться в тоске раньше времени. В редких просветах между суетой и выпивкой Влад, оставаясь наедине с собой, казнился тщетой своих забот, жалел растраченного на них времени, клялся самому себе разорвать этот заколдованный круг, но уже на следующее утро все начиналось сначала, по раз и навсегда заведенному порядку: Дом Советов, подвал дяди Саши, остров, снова подвал и ночь в случайном вертепе» (17). А вот герой, уже перебравшись в Москву, осуществляет свою давнишнюю мечту – попадает в мир профессиональных литераторов: «Среда, в которой он волею судеб наконец оказался и к которой долго и с таким упорство стремился, удивила его прежде всего тем, что жила, существовала, функционировала вне какой-либо зависимости от окружающей ее реальной действительности, как совершенно непроницаемое для породившей ее почвы автономное тело. Естество живой яви отражалось в нем словно в фокусе множества кривых зеркал, обезображенное до неузнаваемости набором искаженных повторений, порождало здесь в людях такое состояние ума и души, что временами Владу казалось, будто его нежданно-негаданно занесло в водоворот некоего фантастического маскарада, где каждый обманывает прежде всего самого себя, а потом уже, все вместе, – друг друга» (18).

Влад прошел весь путь – из провинциального мира в столичный и был в конце концов вытолкнут прочь – в эмиграцию. Писатель был убежден, что это – не результат случайных размолвок, а столкновение двух моралей. Водораздел, говорит он, проходит между ними и в советском, и в западном обществе. В эмиграции Влад Самсонов встретился с той же проблемой выбора между правдой и благополучием, когда «уже не партийные бонзы советской провинции и не по должности, а вполне респектабельные европейские божки местной интеллектуальной мафии по искреннему убеждению сулили русскому неофиту золотые горы с кисельными берегами в придачу за ту же, примерно, цену: промолчи, слукавь, не вмешивайся» (19).

В «Чаше ярости» ослаблен неофитский пафос первой книги. В. Максимов сосредоточен теперь не на связи земного с небесным, а на собственно земном, на тех его сторонах, которые непосредственно влияют на судьбу героя. Собственно литературные и общественные события по-прежнему составляют только фон повествования.

Главное, к чему все сильнее и сильнее приковывается внимание автора – тема Родины, России. Ее развитие заканчивается взволнованным, патетическим монологом в финале, признанием в любви: «он знает теперь, что ему предстоит выпить свою чащу до дна, но отныне навсегда открылось: ярость без сострадания прибавляет сил, но опустошает душу, поэтому, оглядываясь назад, он посылает тебе не проклятие, а благодарность, которая, куда бы не забросила его судьба, не иссякнет в нем, ибо и той частицы твоей, какую удалось унести ему (на подошвах собственных башмаков) для него достаточно, чтобы по сыновьи, с яростью и состраданием любить тебя – Россия!

Прощай!» (20).

В «Прощании из ниоткуда» писатель стремился изобразить путь своего духовного развития, сочетая фабульные и внефабульные, романные и публицистические средства, приоткрывая двери в свою творческую мастерскую. Произведение сочетает в себе черты автобиографической хроники и романа, публицистического дневника и исповедальной прозы.

Различия первой и второй книг отразили творческую эволюцию автора. В. Максимов после «Семи дней творения», осваивая реалии культурного, религиозного, идеологического порядка, стремился непосредственно перенести их на страницы своей прозы. Об этом писатель прямо говорит в цитированном выше отрывке, посвященном оценке «Карантина» как «истории своей души». Вторая книга, как уже отмечалось, более публицистична, что гораздо лучше соответствует материалу повествования. В ней ослаблено стремление к утверждению религиозного мироощущения во всех деталях и ракурсах изображения, что было очень заметно в первой книге дилогии. В. Максимов хочет найти христианским мотивам, ставшим постоянным атрибутом его прозы, адекватное место в художественном мире. В этом отношении показателен творческий опыт создания романа «Ковчег для незваных», написанного как раз между первой и второй книгами дилогии.

  1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©refedu.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница