Генрих Бёлль. Глазами клоуна



страница1/22
Дата01.05.2016
Размер3.24 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22
Конец формы

Генрих Бёлль. Глазами клоуна


-----------------------------------------------------------------------

Heinrich Boll. Ansichten eines clowns (Koln, 1965).

Пер. с нем. - Л.Черная. М., "Прогресс", 1965.

OCR & spellcheck by HarryFan, 4 December 2000

-----------------------------------------------------------------------




1


Когда я приехал в Бонн, уже стемнело; я сделал над собой усилие, чтобы

отрешиться от того автоматизма движений, который выработался у меня за

пять лет бесконечных переездов: ты спускаешься по вокзальной лестнице,

подымаешься по лестнице, ставишь чемодан, вынимаешь из кармана билет,

опять берешь чемодан, отдаешь билет, идешь к киоску, покупаешь вечерние

газеты, выходишь на улицу и подзываешь такси.

Пять лет подряд я чуть ли не каждый день откуда-то уезжал и куда-то

приезжал, утром шел по вокзальной лестнице вверх, потом - вниз, под вечер

- вниз, потом - вверх, подзывал такси, искал в карманах пиджака мелочь,

чтобы расплатиться с шофером, покупал в киосках вечерние газеты, и в самой

глубине души мне было приятно, что я с такой небрежностью проделываю всю

эту точно разработанную процедуру. С тех пор как Мария меня покинула,

чтобы выйти замуж за этого деятеля Цюпфнера, мои движения стали еще более

механическими, хотя и продолжали быть столь же небрежными. Расстояние от

вокзала до гостиницы и от гостиницы до вокзала измеряется для меня только

одним - счетчиком такси. От вокзала бывает то две, то три, то четыре с

половиной марки. Но с тех пор как ушла Мария, я порой выбиваюсь из

привычного ритма и путаю гостиницы с вокзалами: у конторки портье

лихорадочно ищу билет, а на перроне, у контролера, спрашиваю ключ от

номера; впрочем, сама судьба - так, кажется, говорят - напоминает мне о

моей профессии и о положении, в котором я оказался. Я - клоун, официально

именуюсь комическим актером, не принадлежу ни к какой церкви, мне двадцать

семь лет, и одна из сценок, которые я исполняю, так и называется: "Приезд

и отъезд", вся соль этой длинной (пожалуй, чересчур длинной) пантомимы в

том, что зритель до самой последней минуты путает приезд с отъездом; эту

сцену я большей частью репетирую еще раз в поезде (она слагается из

шестисот с лишним движений, и все эти "па" я, разумеется, обязан знать

назубок), поэтому-то, возможно, я и становлюсь иногда жертвой собственной

фантазии: врываюсь в гостиницу, разыскиваю глазами расписание, смотрю в

него и, чтобы не опоздать на поезд, мчусь по лестнице вверх или вниз, хотя

мне всего-навсего нужно пойти к себе в номер и подготовиться к

выступлению.

В большинстве гостиниц меня, к счастью, знают; за пять лет создается

определенная рутина, и вариантов здесь меньше, чем кажется на первый

взгляд; кроме того, импресарио, изучив мой характер, заботится, чтобы все,

так сказать, шло как по маслу. Дань уважения отдается тому, что он именует

"впечатлительностью артистической натуры", а когда я нахожусь у себя в

номере, на меня излучаются "флюиды хорошего настроения": в красивой вазе

стоят цветы, и, как только я сбрасываю с себя пальто и запускаю в угол

башмаки (ненавижу башмаки!), хорошенькая горничная уже несет мне кофе и

коньяк и приготовляет ванну - зеленые эссенции делают ее ароматной и

успокаивающей нервы; лежа в ванне, я читаю газеты, и притом только

развлекательные, - не больше шести и не меньше трех, - а после я не очень

громким голосом напеваю что-нибудь церковное: хоралы, псалмы, секвенции,

те, что я запомнил еще со школьных лет. Мои родители, убежденные

протестанты, следуя послевоенной моде проявлять веротерпимость, определили

меня в католическую школу. Сам я далек от религии, даже в церкви не бываю;

церковные тексты и напевы я воспроизвожу из чисто медицинских соображений:

они наиболее радикально излечивают от двух недугов, которыми наградила

меня природа, - от меланхолии и головных болей. Однако, с тех пор как

Мария переметнулась к католикам (Мария сама католичка, но слово

"переметнулась" все равно кажется мне тут вполне уместным), мои недуги

усилились, даже "Верую" и литания деве Марии - раньше они действовали

безотказно - теперь почти не помогают. Есть, правда, такое лекарство, как

алкоголь, но оно исцеляет на время, исцелить навсегда меня могла бы только

Мария. Но Мария ушла. Клоун, который начал пить, скатится по наклонной

плоскости быстрее, нежели запивший кровельщик упадет с крыши.

Когда я пьян, я неточно воспроизвожу движения, которые может оправдать

абсолютная точность, и потом я совершаю самую скверную ошибку, какую

только может совершить клоун: смеюсь над собственными шутками. Нет горшего

унижения! Пока я трезв, страх перед выходом все время возрастает (большей

частью меня приходилось силой выталкивать на сцену); мое состояние,

которое некоторые критики характеризовали как "лирически-ироническую

веселость", скрывающую "горячее сердце", на самом деле было не чем иным,

как холодным отчаянием, с каким я перевоплощался в марионетку; впрочем,

плохо бывало, когда я терял нить и становился самим собой. Наверное, нечто

подобное испытывают монахи, погрузившись в созерцание. Мария всегда

таскала с собой массу всяких мистических книг, и я припоминаю, что в них

часто встречались слова "пустота" и "ничто".

В последние три месяца я большей частью бывал пьян и, выходя на сцену,

чувствовал обманчивую уверенность в своих силах; результаты сказались

раньше, чем у лентяя школьника: тот еще может тешить себя иллюзиями до дня

выдачи табеля - мало ли что случится за полгода. А мне уже через три

недели не ставили больше цветов в номер, в середине второго месяца номера

были без ванны, в начале третьего я жил уже на расстоянии семи марок от

вокзала, а мое жалованье скостили до одной трети. Не стало коньяка - мне

теперь подают водку, не стало и варьете - вместо них в полутемных залах

какие-то чудные сборища, выступая перед которыми на скудно освещенных

подмостках, я уже не только позволял себе неточные движения, а откровенно

валял дурака, потешая юбиляров: железнодорожников, почтовиков или

таможенников, домашних хозяек - католичек или медсестер протестантского

вероисповедания; офицеры бундесвера, которым я скрашивал конец службы, не

знали толком, можно ли им смеяться, когда я показывал ошметки своей старой

пантомимы "Оборонный совет". А вчера в Бохуме, выступая перед молодежью с

подражанием Чаплину, я поскользнулся и никак не мог встать. Никто даже не

засвистел, публика только сочувственно шепталась, и, когда занавес наконец

опустили, я поспешно заковылял прочь, собрал свои пожитки и, как был в

гриме, поехал к себе в гостиницу, где разыгралась ужасающая сцена, потому

что хозяйка отказалась одолжить мне деньги на такси. Разбушевавшийся шофер

утихомирился только после того, как я отдал ему свою электрическую бритву

- не под залог, а в уплату за поездку. У него еще хватило порядочности

одарить меня вместо сдачи пачкой сигарет и двумя марками. Не раздеваясь, я

бросился на неубранную постель, допил остатки водки и впервые за последние

месяцы почувствовал себя полностью излечившимся и от меланхолии и от

головных болей. Я лежал на кровати в том состоянии, в каком мечтал

окончить свои дни: я был пьян, и мне казалось, будто я валяюсь в канаве.

За рюмку водки я отдал бы последнюю рубашку, и только мысль о сложных

переговорах, которые вызовет эта сделка, удерживала меня от нее. Спал я

прекрасно, крепко и со сновидениями: мне снилось, что на меня мягко и

бесшумно, как саван, опускается тяжелый занавес, словно сумрачное

благодеяние, и все же сквозь сон и забытье я уже испытывал страх перед

пробуждением; лицо измазано гримом, правое колено опухло, на пластмассовом

подносике дрянной завтрак и возле кофейника телеграмма моего импресарио:

"Кобленц и Майнц отказали тчк Позвоню вечером Бонн Цонерер". Потом

позвонил тот человек, который нанял меня; только сейчас я узнал, что он

ведает просвещением прихожан-протестантов.

- Говорит Костерт, - голос у него был подобострастный, тон - ледяной, -

нам еще предстоит уточнить с вами гонорарный вопрос, господин Шнир.

- Пожалуйста, - согласился я, - не вижу никаких препятствий.

- Ах так? - сказал он.

Я молчал, тогда он начал снова, и в этом его пошло-ледяном тоне

появились прямо-таки садистские нотки.

- Мы условились платить сто марок клоуну, который в то время стоил все

двести... - Он сделал паузу для того, конечно, чтобы дать мне время прийти

в бешенство, но я по-прежнему молчал, - тут он сорвался и заговорил в

свойственной ему хамской манере:

- Я отвечаю за общественно полезное дело, и совесть запрещает мне

платить сто марок клоуну, цена которому от силы двадцать, я бы даже сказал

- красная цена.

Я не видел причин прерывать молчание, закурил сигарету, подлил себе

жидкого кофе и прислушался к его пыхтению.

- Вы меня слушаете? - спросил он.

- Да, я вас слушаю, - сказал я и стал ждать, что будет дальше.

Молчание - хорошее оружие; в школьные годы, когда меня вызывали к

директору или на педагогический совет, я всегда упорно молчал. Пусть-ка

добрый христианин Костерт на другом конце провода немножко попотеет;

жалости ко мне он не почувствовал - для этого он был слишком мелок, - зато

он стал жалеть себя и в конце концов пробормотал:

- Предложите что-нибудь, господин Шнир.

- Слушайте хорошенько, господин Костерт, - сказал я. - Я предлагаю вам

следующее: вы садитесь в такси, едете на вокзал, берете мне билет до Бонна

в мягком вагоне... покупаете бутылку водки, приезжаете сюда в гостиницу,

оплачиваете мой счет, включая чаевые, и оставляете в конверте ровно

столько денег, сколько потребуется мне на такси до вокзала; кроме того, вы

обязуетесь перед своей христианской совестью отослать мой багаж в Бонн за

ваш счет. Ну как, согласны?

Он что-то подсчитал и откашлялся.

- Но я ведь хотел заплатить вам пятьдесят марок.

- Хорошо, - ответил я, - тогда садитесь на трамвай, и вам это обойдется

еще дешевле, согласны?

Он снова что-то подсчитал.

- А не могли бы вы взять багаж в такси?

- Нет, - сказал я, - я повредил ногу, и мне не под силу возиться с

багажом.

Видно, христианская совесть, наконец, зашевелилась в нем.

- Господин Шнир, - сказал он мягко. - Сожалею, но я...

- Полноте, господин Костерт, - сказал я, - я бесконечно рад, что могу

сэкономить для протестантской церкви пятьдесят четыре, а то и пятьдесят

шесть марок.

Я нажал на рычаг, но трубку положил рядом с аппаратом. Он из того типа

людей, которые способны позвонить снова и еще долго молоть вздор. Пусть

лучше покопается на досуге в своей совести. Мне было очень худо. Да, я

забыл упомянуть, что природа наделила меня не только меланхолией и

головными болями, но и еще одним почти мистическим даром: я различаю по

телефону запахи, а от Костерта приторно пахло ароматными пастилками

"фиалка". Пришлось встать и почистить зубы. Затем я прополоскал рот

последним глотком водки, с большим трудом снял грим, снова лег в кровать и

начал думать о Марии, о протестантах, о католиках и о будущем. Я думал

также о канаве, в которой со временем буду валяться. Когда клоун

приближается к пятидесяти годам, для него существуют только две

возможности: либо канава, либо дворец. Во дворец я не попаду, а до

пятидесяти мне еще надо кое-как протянуть года двадцать два с хвостиком.

То, что Кобленц и Майнц отказали мне в ангажементе - Цонерер расценил бы

это как "сигнал тревоги номер 1", - вполне соответствовало еще одной

особенности моего характера, о которой я забыл упомянуть: безразличию ко

всему.

В конце концов и в Бонне есть канавы, да и кто может заставить меня



ждать до пятидесяти?

Я вспоминал Марию, ее голос и грудь, ее руки и волосы, ее движения и

все то, что мы делали с него вдвоем. И еще я вспоминал Цюпфнера, за

которого она хотела выйти замуж. Мальчишками мы были довольно хорошо

знакомы, настолько хорошо, что, встретившись взрослыми, не знали, как

обращаться друг к другу - на "ты" или на "вы", и то и другое приводило нас

в смущение, и всякий раз при встрече мы так и не могли преодолеть этого

смущения. Я не понимаю, почему Мария переметнулась как раз к нему, но,

быть может, я вообще не "понимаю" Марию.

Костерт прервал мои размышления - снова тот же Костерт, - и я пришел в

ярость. Он, как собака, скребся в дверь.

- Господин Шнир. Выслушайте меня. Не позвать ли вам врача?

- Оставьте меня в покое! - крикнул я. - Суньте под дверь конверт с

деньгами и отправляйтесь восвояси.

Он сунул конверт, я встал, поднял его, в конверте лежал билет от Бохума

до Бонна в жестком вагоне и деньги на такси; он все точно подсчитал: шесть

марок пятьдесят пфеннигов. А я-то надеялся, что он округлит эту сумму,

даст десять марок, и уже прикинул, сколько мне останется, если я обменяю в

кассе, пусть с потерей, билет в мягком вагоне на билет в жестком. Эдак я

наскреб бы еще марок пять.

- Все в порядке? - крикнул он за дверью.

- Да, - сказал я, - убирайтесь, вы, мелкая протестантская букашка.

- Позвольте... - сказал он.

Я взревел:

- Вон!

Минуту длилась тишина, потом я услышал, как он спускается по лестнице.



Люди земные не только умнее, но они человечнее и великодушнее братьев во

Христе. На вокзал я поехал трамваем, чтобы сберечь немного денег на водку

и сигареты. Хозяйка взяла с меня еще за телеграмму, которую я послал

накануне вечером в Бонн Монике Зильвс - Костерт не пожелал за нее платить.

Так что на такси мне все равно не хватило бы; телеграмму я отправил до

того, как узнал, что Кобленц отказался от моего выступления. Им удалось

меня опередить, и это тоже несколько отравляло мне жизнь. Лучше, если бы я

отказал им сам по телеграфу: "Вследствие тяжелого повреждения колена

выступление невозможно". Хорошо еще, что я дал телеграмму Монике:

"Приготовьте пожалуйста квартиру на завтра Сердечный привет Ганс".



  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22


База данных защищена авторским правом ©refedu.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница