И. А. Голосенко История социологии как научная проблема: анализ главных подходов в зарубежных исследований



Скачать 198.25 Kb.
Дата03.05.2016
Размер198.25 Kb.

И.А. Голосенко

История социологии как научная проблема: анализ главных подходов в зарубежных исследований

Голосенко И.А. История социологии как научная проблема: анализ главных подходов в зарубежных исследований //Социологические исследования, 1976, №1, январь-февраль-март, с.164-172.


В общей массе социологических публикаций на Западе работы по истории социологической мысли занимают неоправданно скромное место, да и сами эти работы далеко не равноценны. Нас интересуют сейчас специальные исследования, содержание которых выше уровня элементарных учебников, где так или иначе в иллюстративной форме используется материал по истории социологии. В отличие от многих других научных дисциплин (скажем, физики, биологии и др.) собственная история для социологии не песочный вопрос, а содержательная проблема, исследуемая тем же методологическим арсеналом (вплоть до количественных процедур), что и другие социальные проблемы. Идеи об обществе, личности и культуре являются частью общественного процесса, самосознание которого в целом и составляет содержание общественных наук. История обществоведения отнюдь не антикварная лавка древностей или музей человеческих заблуждений. Даже ошибочное решение сформулированных ранее проблем сохраняет для нас актуальное значение. И не просто предупреждение о тупиках. Для социолога всегда остается важным выяснение социально-культурной обусловленности ошибки. Впрочем, это относится и к истине. Как любил повторять Г.В. Плеханов, «полезно не только созерцать абсолютную истину, но и порыться вокруг ее исторических корней».

Хорошее знание прошлого дисциплины резко повышает профессиональную эрудицию социолога. Забвение этого правила, особенно в эпоху увлечений эмпирикой, оборачивалось для западной социологии распылением научных сил, невольным открытием уже открытого, нарушением преемственных связей с прошлыми традициями и т.п.1

Эти упреки до сих пор не потеряли своей актуальности, хотя за последнее десятилетие ретроспективная ориентация западной социологии несколько усилилась. Анализ ее позволяет выделить несколько типов интерпретации истории социологической мысли.

Первый и наиболее старый тип, который следует назвать «биографическим», главный упор в изучении истории идей делал на поиск индивидуальных побуждений в творчестве отдельного мыслителя или даже группы их. В XIX в. манера биографического прочтения истории идей была крайне популярной, ее сторонники рьяно конструировали ложные причинные связи между явлениями и коллекционировали анекдоты. Современные адепты этого приема, разумеется, не столь наивны. Каждый из них прежде всего стремится показать теоретическую концепцию избранного социолога, но относится при этом с некритическим доверием к словам и лозунгам последнего. И описание может иметь самостоятельную ценность для знакомства с фактической стороной дела, но оно неизбежно остается поверхностным, ибо развитие социологической мысли интерпретируется только как выражение личной точки зрения мыслителя, его автономной и уникальной «жизненной судьбы». Экзистенциальное различие биографий на первый взгляд как будто бы довольно убедительно раскрывает зарождение общественной теории, выделение ее из ряда других и ее эволюцию в последующем, так как при этом показывается, что в одной и той же политико-экономической, идеологической ситуации в пределах одной социальной группы возникают различные теории. Однако различие это только констатируется, а его необходимо научно объяснить. Между тем главнейший порок «биографического» типа интерпретации в руках буржуазных социологов   неоправданное противопоставление объяснению стихийного натурализма факта, документа и отказ сформулировать реальные законы данной системы объектов. В лучшем случае это приводит к тому, что «история мысли становится просто биографией мысли»2.

Грубые методологические просчеты подобного приема обнаруживаются прежде всего в том, что биография объявляется решающей детерминантой мысли, но при этом открыто отрицается или молчаливо игнорируется тот факт, что она в свою очередь есть плод общественных отношений. Разнообразные субъективные и объективные факторы, воздействующие на идейное движение мысли, вызывающие его социокультурную обусловленность и идеологическую направленность, даны здесь в столь синкретическом единстве, недифференцированно, в сложной опосредованной форме, что их разнообразие и богатство в силу этого не выявлено. На уровень исторической необходимости подчас возводится второстепенное и случайное в биографии мыслителя. Содержание тех или иных идей объясняется «природой» творчества, а последняя   «природой» автора. В качестве примера, иллюстрирующего неплодотворность идеалистического варианта биографической интерпретации истории социологических идей, сошлемся на последнюю работу американского историка и социолога Р. Мак-Мастера о русском социальном философе XIX в. Н. Данилевском3.

Анализируя главный труд Н. Данилевского «Россия и Европа», Мак-Мастер обнаруживает в нем много реальных противоречий и плохо соединяемых в одно целое частей   в общей структуре книги, основных методологических посылках, аргументах и т.п. Причину этого он ищет в «экзистенциальной психологии» (термин заимствован у М. Шелера) Н. Данилевского, который, как известно, в молодости был членом кружка петрашевцев, демократом, горячо верил в систему Фурье и освободительную миссию науки, но впоследствии стал дисциплинированным бюрократом, искренне верящим в творческие возможности царизма и православия. Мак-Мастер считает, что в жизни Н. Данилевского эти противоположные установки не сменяли друг друга по мере размывания его юношеского радикализма, а противоречивым образом сосуществовали. Н. Данилевский якобы продолжал оставаться сторонником Фурье и после возвращения из ссылки, но теперь это была «подавленная, психологически репрессированная форма» утопического социализма. В свете этого подлинная цель книги Н. Данилевского, по Мак-Мастеру,   достижение общечеловеческого счастья, спасения, преодоление отчуждения человека от бога, природы и другого человека. Но средства для реали-



165
зации этого идеала Н. Данилевский видел только в наборе прозаических и земных средств: государственное принуждение, война и т.п. Поэтому идеи Н. Данилевского относятся к традиции «философского тоталитаризма» (отсюда и название книги), под которым Мак-Мастер понимает формы систематического осмысления исторической роли зла и насилия в реализации общечеловеческих идеалов благополучия и счастья4. В этой роли Н. Данилевский объявляется если не сознательным единомышленником, то невольным союзником Писарева, Ткачева, Чернышевского и... даже русских марксистов.

Вся эта часть рассуждений Мак-Мастера не выдерживает критики.

Прежде всего, Н. Данилевский не был «неискоренимым фурьеристом» до конца своих дней. Его мировоззренческая и политическая позиция была линией принципиального консерватизма, лишь в оттенках отличающаяся от позиции Леонтьева и Каткова5. Как только Мак-Мастер начинает сводить вопрос о реальной основе философии истории и социологии Н. Данилевского к мнимым особенностям его биографии, так не в состоянии адекватно оценить и объяснить возникновение протеста у Данилевского против европоцентризма и плоского эволюционизма с позиций, которые позволяют считать его предтечей современного циклизма в лице О. Шпенглера. А. Тойнби и др. И уж совсем софистической выглядит попытка американского автора выявить традицию «философского тоталитаризма» в истории русской общественной мысли.

Другая слабость «биографического детерминизма»   неизбежная «персонификация» истории мысли, так как он в своей сути «идеографичен». Его главная задача   фиксация уникального, специфического, неповторяющегося. Причем выбор тех или иных социологических героев в силу этого часто крайне произволен. Он может определяться личной симпатией исследователя, его профессиональным «заделом», либо быть следствием весьма формального критерия. Так, при написании истории социологии в США Г. Одум использовал в качестве подобного критерия биографический факт   свое пребывание на посту главы национального социологического общества до 1950 г.6 Многие влиятельные социологи поэтому автоматически выводились за пределы его работы.

Исследователь истории общественной мысли не может, конечно, отказаться от биографического материала   мемуаров, дневников, личной переписки, рискуя впасть в абстрактный социологизм7. Марксизм всегда подчеркивал, что духовная деятельность человека является одновременно свободной и необходимой, преобразующей или обогащающей общественное бытие и зависящей от него. При изучении ее, разумеется, следует учитывать многие индивидуальные черты и психобиографические особенности процесса творчества при общей зависимости его от более широкой системы отношений   настроений масс, интересов и чаяний классов, классовой борьбы и т.п., т.е. всего естественного хода общественной жизни. Следовательно, чтобы успешно использовать биографический материал, необходимо его обрабатывать научно   с позиции исторического материализма. Удачными вариантами такой обработки можно считать «Томаса Мора» К. Каутского и «Легенду о Лессинге» Ф. Меринга.

Второй тип (назовем его «социологическая мысль как система») начинается там, где останавливается первый. Признавая необходимость



166
выхода за рамки индивидуального творчества, он делает акцент на объяснении по крайней мере одной части законов деятельности обществоведов, прежде всего   общей логической перспективы развития идей. Работа этого вида неизбежно принимает критические формы, так как предполагает оценку каждого отдельного и коллективного усилия с более поздней теоретической позиции, как правило, современной самому исследователю. Главный критерий отбора и соответствующего разграничения авторов первого и второго типов   вклад, внесенный ими в прогресс современного знания. Но это не «социология в лицах», а, скорее, история социологических принципов, понятий, идейных традиций, школ. Наиболее информативные обзоры такого типа представляют работы Н. Тимашева, Дона Мартиндейла, П. Сорокина8. Эти работы обычно охватывают большой исторический материал от О. Конта до наших дней (работа Сорокина   до конца 20-х годов нынешнего века) в виде описи различных социологических «измов» и приложений отдельных имен, если возникают трудности однозначного соотнесения их с той или иной школой, направлением и т.п.

Более изощренным в методологическом отношении оказывается другой вариант этого подхода, пытающийся вместо перечисления школ и теоретиков найти некие сквозные логические темы. Американский социолог Р. Нисбет считает, что предшествующий вариант не всегда оказывается удачным, так как вынужден воспроизводить многие «мертвые» аспекты истории социологической мысли. Вместо этого он предлагает вычленение «живых», с современной точки зрения, элементов школы и направлений, объединенных в особую систему («unit-ideas»), позволяющую увидеть не только новую комбинацию элементов теории и отношений между ними, новую группировку мыслителей   союзников и оппозиционеров в историческом пространстве (обычно последняя разрывает традиционные границы школ и направлений) и таким образом обеспечивающую более углубленный взгляд на историю идей9. Взяв «золотой век» социологии с 1830 по 1900 г., он предложил изучать его не как историю возникновения и борьбы «исторического материализма», «функционализма», «утилитаризма» и т.п., а, используя кантовский язык, как «конститутивную субстанцию социологии», заложенную различными авторами в рамках разных школ и направлений и дошедшую до сих пор в качестве общепризнанного фундамента социологической теории, т.е. «социологическую традицию»10.

Что же конкретно составляет «социологическую традицию», каковы теоретико-методологические критерии отбора идей в ее состав? Р. Нисбет так отвечает на этот вопрос: каждый компонент традиции (т.е. та или иная социологическая идея) обязан быть «общим» для работ значительной части теоретиков определенного периода, он должен иметь долгую собственную историю, быть методологически «отчетливым» именно с точки зрения социологической, а не других наук и представлять собою наиабстрактный «архетип многообразных социальных действий», в силу чего различные теоретики неизбежно останавливаются на разных уровнях его обобщения11. Он находит пять таких идей   «сообщество» (т.е. систему межличных социальных связей, окрашенных эмоционально), «авторитет» (структура и функции той же системы), «статус» (индивидуальные позиции в ней же), «священное» (традиционное поведение в рамках системы) и «отчуждение» (потеря чувства общности с системой,

167
разочарование в «священном» и т.п.). Каждая идея имеет эквивалент   «сообщество   общество», «авторитет   власть», «статус   класс», «священное   светское», «отчуждение   прогресс». В совокупности они и составляют «социологическую традицию»12.

Вся работа Р. Нисбета «освящена поискам указанных компонентов в работах длинного списка социологов: О. Конта, К. Маркса, Э. Дюркгейма, Г. Зиммеля, М. Вебера и многих других. В формальном отношении гносеологический замысел Р. Нисбета и некоторых его единомышленников кажется интересным, однако его фактическая реализация вызывает много возражений13.

Во-первых, Р. Нисбет не соблюдает строго собственных методологических правил, выбранный им набор «врожденных идей» социологии не отличается искомой четкостью (хотя именно «четкость» Р. Нисбет считает одним из критериев их отбора), наоборот, они расплывчаты и неясны. По поводу практически каждого его понятия можно найти три, четыре и больше принципиально различных толкований. Именно эта неопределенность время от времени рождала призывы (насколько обоснованные   это другой вопрос) отказаться от использования этих понятий. Так, в истории социологии теоретическому аутодафе предлагали подвергнуть понятия прогресса, общества, сообщества, личности, отчуждения и др. И кроме того, выбранные им понятия не являются чисто социологическими, их используют социальная психология, история, философия и т.п.

Во-вторых, Р. Нисбет невольно искажает многие перспективы истории социологии, ибо предложенная им в качестве магистральной «социологическая традиция» на деле представляет собой лишь частичный теоретический вариант, психологизирующий общественное бытие. Даже отдельных избранных им буржуазных социологов (А. Токвиля, Э. Дюркгейма, В. Парето) можно причислить к этой линии с большими оговорками. И уж совсем здесь нет места К. Марксу   создателю научной социологии и принципиальному противнику психологического редукционизма любых оттенков.

Вообще в руках буржуазных социологов, идеалистически абсолютизирующих «имманентность», этот тип интерпретации во всех его разновидностях органически содержит ряд пороков. Первый и наиболее очевидный недостаток его в том, что ход конкретной истории идеализируется, закругляется, лишается «излишних» деталей с точки зрения общего «смысла» процесса, сформулированного историком часто априорно. При этом работы социологов прошлого невольно подвергаются упрощающей модернизации, так как оцениваются прежде всего как некая идейная подготовка современных схем. Такова последняя работа Сорокина по истории социальной философии и социологии, в подобном же сомнительном стиле интерпретируется наследие Э. Дюркгейма и М. Вебера Т. Парсонсом14. Это приводит к неадекватному воспроизведению и оценке прошлых идей и исключает возможность удовлетворительного решения проблемы классификации социологических направлений. Если относительно XIX и начала XX в. мнения более или менее совпадают (хотя часто в один и тот же термин, например, «позитивизм» или «антипозитивизм»

168
вкладывается разное содержание), то разнобой в классификациях последующей эпохи вплоть до наших дней огромен. Часто затушевывается принципиальное различие между марксистской и буржуазной социологией, не учитываются национальные традиции, ускользает самобытность того или иного мыслителя.

Второй недостаток в том, что, оставаясь в пределах истории теоретико-методологических принципов, в ряде случаев абсолютно невозможно объяснить их изменение. Например, смену эволюционистской парадигмы на функционализм в истории социологии. Сторонники имманентного изучения идей главный упор делают в этих попытках на фактическое несоответствие каких-то положений, развитие и дифференциацию смежных дисциплин, требующих новых гипотез, либо в крайнем случае все изменения «объясняют» неугомонностью духовного поиска человека. Все эти гносеологические обстоятельства могут иметь место, и тогда их учет крайне важен, но его часто недостаточно. Причины надо искать в смене общественной психологии и идеологии, в появлении новых социальных групп, классов и т.п. Но изучение этих параметров общественной мысли уже не входит в пределы компетентности рассматриваемого типа. Это в свою очередь часто мешает выяснить вопрос   почему тот или иной социолог ошибался и что (и почему) он сделал верно? Иными словами, вопрос о критериях истинности социологической теории невольно выводит нас за рамки самой истории идей.

Третий тип интерпретации истории идей является наиболее важным и плодотворным с социологической точки зрения. Он существенно расширяет сферу традиционных вопросов: что писал социолог, как это связано с работами других социологов? И добавляет новые: почему теоретик думал именно так, не иначе, каковы причины популярности или упадка теории и т.п. Здесь социологические идеи анализируются не только в логическом контексте, но и в культурном, социальном, т.е. в более широкой системе отношений и связей15. Социолог при этом сталкивается не только с соответствием идей и настроений определенных классов, но и их разладом. Бывают ситуации, когда значительная часть класса не понимает, к чему стремятся и что хотят его же собственные идеологи. Или разные группы идеологов неодинаково «видят» проблему, и тогда в одних и тех же условиях возникают противоположные течения, доктрины. Подобный разлад не редкость в истории идей, и он многое в ней объясняет. Итак, углубленное рассмотрение духовной деятельности опирается на методы и принципы «социологии знания», что должно обеспечить превращение истории социологии в подлинную социологическую дисциплину, «в социологоведение», или «социологию социологии». Совершенно понятно, что опора на «социологию знания» не механическая гарантия адекватного написания истории социологии, так как вопрос заключается еще и в выяснении теоретической правомерности тех или иных конструкций самой «социологии знания».

В современной буржуазной «социологии знания» долгое время шло соперничество между двумя ее вариантами. Первый заключался в социальной детерминации знания (Р. Мертон, К. Маннгейм и др.), второй   в культурной (П. Сорокин, Ф. Нортроп, Ф. Коуэлл и др.). «Культурологический вариант» при этом не просто исходит из тезиса об эманации идей в духе социальной философии прошлого, он обосновывает принцип «культурной иерархии», согласно которому идеи разных порядков (т.е. подсистемы культуры), интегрированные стилем этой культуры (или неинтегрированные, т.е. «культурное наследие»), влияют на производство идей в определенной области и в определенное время и на их движение.



169
Несмотря на эти оговорки, попытка написать историю общественных идей в свете только культурной их взаимозависимости и детерминации очень напоминает уже рассмотренный выше тип интерпретации. Не случайно главной закономерностью идейного изменения П. Сорокин считал «имманентность»16.

В начале 60-х годов наметилось сближение двух вариантов на идеа­листической основе, и стали говорить о социокультурной зависимости знания (В. Старк и др.). Но за последнее десятилетие возникла и быстро стала популярной (особенно среди научной молодежи) «радикальная социология». Манифестом радикальных социологов служит сейчас книга А. Гоулднера «Наступающий кризис западной социологии», в которой немало страниц посвящено истории социологии. Композиционный план этой работы весьма любопытен. Первая часть книги трактует широкий материал, охватывающий историю социологии с 20-х годов XIX в. до наших дней. В дальнейшем вся панорама сужается на наиболее типичной, по мысли автора, фигуре современного теоретика   Т. Парсонсе. Анализ взглядов последнего представляет собой по форме «case study». В теоретико-методологическом отношении   это продолжение критики функционализма в духе Р. Миллса. Затем материал книги вновь расширяется, и автор разворачивает веер прогнозов на будущее современной социологии, предсказывая наступающий кризис функционализма, необходимость конвергенции буржуазной и марксистской социологии и т.п. По замыслу А. Гоулднера, его работа относится к разновидности «социологии социологии». Каковы же ее основные посылки в интересующем нас аспекте?

Каждая социальная теория, полагает А. Гоулднер, есть лишь идеологический рефлекс от структуры чувств группы или класса17. Относительная самостоятельность и гносеологическая ценность социологии ставится под сомнение. «Общество благоденствия», породившее современную академическую социологию, считает он, находится в состоянии кризиса, так как оно не смогло обеспечить лояльность членов своего любимого детища   «среднего класса». Сложилась новая структура чувств многомиллионного молодого поколения, которое отрицает отчуждение и бюрократию, желает строить общество, а не быть в нем просто интегрированным. Это поколение за красоту так же, как «за демократию, оно больше за творчество, чем за комфорт, за полное свободное самовыражение   вплоть до сексуальных экспериментов, оно против бедности материальной и эмоциональной. Необходимость в «новой» социологии со стороны этой группы ныне многим уже ясна.

Настойчиво проводится мысль: «новая социология» должна быть ценностной, т.е. ориентированной гуманистически. Нет социологии, стерильной в идеологическом отношении. Теории «конца идеологии» насквозь идеологичны. «Любая социальная теория, пишет А. Гоулднер, есть либо некролог, либо поздравление для определенной социальной системы»18.

И наконец, вульгарному сциентизму (т.е. слепому подражанию стилю, языку и методам естественных наук) неопозитивистской социологии противопоставляются другие измерения   философская ориентация, историзм19. Многие оценки буржуазной социологии, данные А. Гоулднером, для марксиста не новинка. «Новые социологи» во многом похожи на механицистов 20-х годов. В теории их позиция есть реакция на волюнтаристическое понимание общественных процессов, на мнимую идеоло-

170
гическую нейтральность буржуазного обществоведения и т.п., но с научной точки зрения она во многом незаконна. Хотя западная социология тесно связана с классовыми основами и идеологической борьбой, она остается наукой, имеющей свой предмет и свою гносеологическую значимость. Панидеологизм А. Гоулднера (т.е. интерпретация социологии только как идеологического символа) появляется на почве методологического агностицизма. Ныне нельзя нигилистически отрицать, что социология как наука имеет ряд прочных достижений, другое дело   кто и как ими пользуется, что, кстати, и требует идеологического анализа. Последний менее всех сводится к наклеиванию ярлыков. Он требует в свою очередь использования социологических методов. Нигилизм в отношении социологии автоматически не может обеспечить адекватного идеологического анализа. В свете этого необходимо оценивать психологический мотив новых радикалов   «назад от науки к утопии».

Совершенно очевидно, что каждый из трех типов интерпретации (хотя они и неравноценны) по-своему правомерен и даже необходим, если используется с учетом методологических границ и возможностей каждого. Но для буржуазной социологии в силу ее идеализма и антидиалектичности характерен ряд отмеченных выше недостатков.

В западной социологической литературе нам известна только одна работа, автор которой призывает соединить все три типа. Это книга Л. Козера, ученика Р. Мертона20. Однако перед нами скорее декларация необходимости подобного синтеза, чем целостный анализ. Чаще всего Л. Козер просто перечисляет в механическом порядке биографические, социокультурные, политические аспекты работы теоретиков-социологов, но не выясняет органические связи и зависимости между ними. Между тем научный метод написания истории социологических идей един, но имеет разные формы. Если историк-марксист ограничивается одной формой (допустим, биографической), то выводы других при этом всегда предполагаются, присутствуют. Если же взять их последовательность в идеальном соотношении, то получается следующая картина21.

1. Исходным должен быть вариант имманентного изучения идей, который устанавливает причинные связи между социальной теорией (и теориями) и научной практикой, логическую последовательность идей во времени, совершает систематизацию материала «по направлениям», «школам», «традициям». Здесь же анализируется другой уровень надстроечных явлений   «жизнь» идей в рамках учреждений, т.е. процесс институциализации общественной мысли   журналы, критика, организации, количество публикаций, ссылок на ту или иную школу, теоретика и т.п.

Марксисты-историки, опираясь на открытый Марксом и Энгельсом принцип относительной самостоятельности в развитии идей, настаивают на обязательном изучении имманентности духовной эволюции. Первое условие марксистской критики и историографии идей   адекватное воспроизведение содержания разбиваемой доктрины, ее внутренней логики. В.И. Ленин резюмировал это требование так: «объективность рассмотрения (не примеры, не отступления, а вещь сама по себе)»22. Знание этого рода очерчивает предмет исследования и дает в дальнейшем возможность выяснить, что в самой действительности непосредственно зависело от экономических, социально-политических обстоятельств, а что подчинялось логике самого движения идей. Примером последнего в истории

171
обществоведения служат борьба и смена социологического реализма номинализма, натуралистического и психологического редукционизма и т.п.

2. Дальнейшая работа, связанная с поиском того, что Г.В. Плеханов называл «социологическим эквивалентом мысли», должна иметь два « правления, где входят в свои права новые приемы.

Во-первых, и это требование стало классическим в марксизме, исследуется социальная структура определенной эпохи, важнейшие социальные группы, классы, их соотношение, психология и идеология. Узловые моменты в эволюции общественных идей приводятся в соответствии изученными процессами, устанавливается социальный смысл идей.

К. Маркс впервые научно сформулировал и решил проблему социальной обусловленности знания. Его влияние в этом отношении было очень сильным. Даже работы многих буржуазных социологов в этой области (Э. Дюркгейм, М. Вебер, М. Шелер и др.) были своеобразным ответом на марксизм.

Во-вторых, выясняются связи между творческой эволюцией, биографией мыслителя и общественными идеями. Здесь ранее выявленная необходимость (логическая и социальная) расцвечивается тем «случайным», без которого никакая необходимость не существует. Игнорировать биографические данные при написании истории социологических идей   значит игнорировать личность автора и, в косвенной форме, вообще роль личности в истории.

Иногда по данным биографии можно безошибочно выйти к определенным деталям теории, к тонким формам ее субъективизма, особенно когда эти данные   сознательное выражение мировоззрения мыслителя. Такова, например, символика троякого выступления Вл. Соловьева с просьбой о помиловании народовольцев, таковы зависимости между волнами творчества у М. Вебера по мере преодоления им душевной травмы, между стадиями личной духовной эволюции П. Сорокина и его культурной типологией. Последнее обстоятельство подчеркивал неоднократно в своих автобиографических работах и сам Сорокин, и многие его комментаторы – А. Тойнби, Ч. Лумис, Ф. Коуэлл и др. Английский культуролог Ф. Коуэлл даже предпринял попытку переосмыслить творческую биографию П. Сорокина в контексте современной западной социологии и культуры. Он делает в итоге такой вывод: выход из глубокого кризиса западного обществоведения лежит якобы только на пути усвоения и распространения идей П. Сорокина23. Однако, с точки зрения исторического материализма, рекламируемая им модель П. Сорокина ущербна в своих узловых положениях24.



Таким образом, марксизм считает, что история идей пишется по тем же законам, по которым она творится в общественной жизни. И здесь и там только общественное бытие проливает свет на «тайны» мышления. Но при этом порядок описания и объяснения истории идей должен быть обратным в сравнении с действительностью.

1 Убедительную коллекцию подобных примеров подобрал П. Сорокин в книге «Причуды и заблуждения в современной социологии». См.: Sorokin P. Fads and Foibles in Modern Sociology. Chicago, 1956. Chs.1, 13.

2 См.: Nisbet R. The Sociological Tradition. N.Y., 1966, p.3.

3 Mac-Master R. Danilevsky. A. Russian Totalitarian Philosopher. Camb. Mass. Press, 1967.

4 Там же, с.67, 294-310. Термин «тоталитаризм» лишен у Мак-Мастера аксиологического оттенка.

5 См.: Мордовский Н.В. К критике «философии истории» Н.Я. Данилевского.   В кн.: Философские проблемы общественного развития. М., 1971.

6 Odum H. American Sociology. London, 1951.

7 Подобную ошибочную позицию занимали многие социологи-механицисты у нас в стране в 20-е годы. О логической структуре, границах и необходимости «биографического метода» в гуманитарных исследованиях см.: Винокур Г. Биография и культура. М., 1927; Пиксанов Н.К. Областной принцип в русском культуроведении.   «Искусство», 1925, № 2; Рыбников Н. Биографии и их изучение. М., 1920, и др.

8 См.: Timasheff N. Sociological Theory. N.Y., 1961; Don Martindale. Nature and Types of Sociological Theory. London, 1967; Sorokin P. Contemporary Sociological Theories. N.Y., 1928.

9 Nisbet R. The Sociological Tradition. N. Y., 1966, p.3, 4.

10 Подобную же позицию занимает и другой американский социолог   Т. Абель, хотя он и не прибегает к понятию «социологической традиции». См.: Abel T. The Foundation of Sociological Theory. N.Y., 1970.

11 Там же, с.5.

12 Там же, с.6, 7.

13 Сходную в методологическом аспекте типологию (но различную по содержанию «unit-ideas») иногда применяют в анализе не истории социологии, а ее сегодняшнего дня. Так, Ч. Лумис устанавливает элементы «социальной системы» (типа: нормы, санкции, цели, статус, роль, власть и т.п.), взятые в процессуальных и структурно-функциональных связях в так называемой гносеологической модели («Processualy Articulated Structural Model»). Затем различия и совпадения в ее интерпретации прослеживаются в работах Д. Хоманса, Т. Парсонса, П. Сорокина, А. Гоулднера и др. См.: Loomis Ch. and Loomis Z. Modern social theories. Princeton. 1965.

14 См.: Sorokin P. Sociological Theories of today. N.Y., 1966; Parsons T. The structure of social action. N.Y., 1937.

15 Некоторые социологи называют эту систему отношений «инфраструктурой социальной теории», в которой учитывается влияние на создание теории со стороны общекультурного стиля, групповой психологии, идеологии и личного опыта. См.: Gouldner A. The Coming Crisis of Western Sociology. N.Y., 1970, p.46.

16 Хоруц Л. Критика идеалистической концепции идеологии в «социологии знания».   «Философские науки», 1964, №2, с.66 67.

17 Gouldner A. Ibid, p.12.

18 Там же, с.47.

19 Целый ряд этих соображений «новой социологии» был несколько раньше высказан соратниками и сторонниками Р. Миллса. См.: Horowitz J. (ed.). The New Sociology. Essays in Social Science and Social Theory in Honor of W. Mills. N.Y., 1964. P.170.

20 Coser L. Masters of Sociological Thought. Ideas in Historical and Social Context. N.Y., 1973.

21 Несколько в стороне от указанного далее главного направления исследования, но всегда в расчете на его органические потребности, проходит чисто техническое изыскание   библиография, иконография, иллюстрация и т.п.

22 Ленин В.И. Полн. собр. соч., т.29, с.202.

23 См.: Cowell F. Values in Human Society. Boston, 1970. Chs.1-3, 10, 11.

24 См.: Голосенко И. Философия истории П. Сорокина. – «Новая и новейшая история», 1966, №4.


База данных защищена авторским правом ©refedu.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница