Кафедра философии агу



страница1/14
Дата30.04.2016
Размер1.27 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
АСТРАХАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

ФАКУЛЬТЕТ СОЦИАЛЬНЫХ КОММУНИКАЦИЙ

КАФЕДРА ФИЛОСОФИИ АГУ

АСТРАХАНСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ РОССИЙСКОГО ФИЛОСОФСКОГО ОБЩЕСТВА


Материалы региональной научно-практической конференции

(19 ноября 2010 г.), посвященной Всемирному дню философии

«Метафизика духовного и телесного:

от классики к информационной эпохе»


под научной редакцией завкафедрой философии АГУ Л.В. Баевой

Астрахань 2010
Содержание


В.С. СОЛОВЬЕВ: «…НЕПОДВИЖНО ЛИШЬ СОЛНЦЕ ЛЮБВИ» 2

Л.Я. Подвойский, к.ф.н, доцент кафедры философии АГУ 2

НЕКЛАССИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ПОНИМАНИИ ДУХОВНОСТИ И ТЕЛЕСНОСТИ 11

Баева Л.В. – д.ф.н., доцент, зав.кафедрой АГУ 11

ОБЩЕСТВЕННОЕ СОЗНАНИЕ В УСЛОВИЯХ 15

ИНФОРМАТИЗАЦИИ СОЦИОКУЛЬТУРНОГО ПРОСТРАНСТВА 15

С.А. Храпов, 15

ПРОТИВОСТОЯНИЕ ДУХА И ТЕЛА В ЛЮБВИ ЭПОХИ МОДЕРНИЗМА 19

Отраднова О.А., аспирант кафедры философии АГУ 19

МЕНТАЛЬНОСТЬ КАК ДУХ КУЛЬТУРЫ 26

Решетникова Н.С., ассистент кафедры культурологии, 26

ФЕНОМЕН ТЕЛЕСНОСТИ И СЕКСУАЛЬНОСТИ В ТВОРЧЕСТВЕ ЖАНА БОДРИЙЯРА 32

Джакашева З. студентка 5 курса специальности «Философия», АГУ 32

ФЕНОМЕН ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ТЕЛЕСНОСТИ 36

Демисенов А.Ш., студент 5 курса гр.ФС-51, АГУ 36

ФИЛОСОФИЯ ЛЮБВИ: СОВРЕМЕННЫЕ ТЕНДЕНЦИИ 41

(ТЕОРИЯ АНТИ-ЛЮБВИ) 41

Смольев В.В., студент 2-й курса специальности «Политология», АГУ 41

ЛЮБОВЬ И НЕНАВИСТЬ: ДВЕ ФОРМЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ 45

Романцова Е.С., студентка гр. ФС-51, АГУ, 5 курс 45

ИНТЕРНЕТ И ПРОБЛЕМА МОРАЛИ В КОНТЕКСТЕ ВОПРОСА ДУХОВНОЙ ПРИРОДЫ ЧЕЛОВЕКА 49

Халилов А., студент 5 курса специальности «Философия», АГУ 49

ПРОБЛЕМА СУЩЕСТВОВАНИЯ ДУХА В КОНЦЕПЦИИ 53

ДЖ. БЕРКЛИ 53

ЧЕЛОВЕК В МИРЕ ТЕХНОЛОГИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ 58

А.В. Савченко, студент 5 курса специальности «Философия», АГУ 58

ДУХОВНЫЕ ЦЕННОСТИ В УСЛОВИЯХ ИНФОРМАТИЗАЦИИ КУЛЬТУРЫ 62

ВЛ. С. СОЛОВЬЕВ О ПОНИМАНИИ И СУЩНОСТИ ЛЮБВИ 72





В.С. СОЛОВЬЕВ: «…НЕПОДВИЖНО ЛИШЬ СОЛНЦЕ ЛЮБВИ»

Л.Я. Подвойский, к.ф.н, доцент кафедры философии АГУ

Строка, положенная в название статьи, взята из, пожалуй, наиболее известной строфы стихотворения великого русского философа и крупного поэта Владимира Сергеевича Соловьева:

Смерть и Время царят на земле, –

Ты владыками их не зови;

Все, кружась, исчезает во мгле,

Неподвижно лишь солнце любви [1, 439].

Как видим, по глубокому убеждению философа и поэта, над любовью не могут владычествовать ни смерть, ни время.

Менее известно, что стихотворение это связано с трагической любовью к Софье Петровне Хитрово (в другом стихотворении он говорил о роковой развязке безрадостной любви к этой женщине). Еще менее известно, что В. С. Соловьев неоднократно, начиная с 1877 г., встречался с ней в Красном Рогу – брянском имении Софьи Андреевны Толстой, вдовы графа А.К. Толстого, племянницей которой была С.П. Хитрово.

Хорошо известно, что тема любви была, можно сказать, сквозной не только для поэтического, но и для философского творчества В.С. Соловьева. Интересную мысль по поводу темы любви у В.С. Соловьева высказал А.Ф. Лосев. Приведя слова из книги Н.А. Бердяева «Философия свободы» о том, что «как ужасно, что философия перестала быть объяснением в любви, утеряла Эроса, превратилась в спор о словах», А.Ф. Лосев утверждает следующее: «Соловьев и есть тот почти единственный философ второй половины XIX века, во всяком случае, самый значительный и великий, философия которого есть явное или скрытое, но постоянное «объяснение в любви» [2, 91].

Эта тема нашла свое яркое выражение во многих работах Владимира Сергеевича, таких как «Философское начало цельного знания» (1877), «Критика отвлеченных начал» (1880), «Смысл любви» (1892), «Оправдание добра. Нравственная философия» (1897), «Жизненная драма Платона» (1898), в статьях для Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона «Любовь» и «Платон» (1896). Как отмечают авторы статьи о В.С. Соловьеве в малом энциклопедическом словаре «Русская философия» Р. Гальцева и И. Роднянская, «в учении о «смысле любви» Соловьев хочет «досказать речь Диотимы» из «Пира» в том духе, что совершенная половая любовь способна восстановить целостность человека и мира ввести их в бессмертие» [14, 479].

А поскольку В.С. Соловьев был не только философом и поэтом, но еще и литературным критиком, то тема любви просто не могла не быть представлена и в его критических статьях. Эта тема нами уже рассматривалась в монографии [3, 123–187] и некоторых статьях, [4] поэтому здесь мы ее лишь немного коснемся.

Но прежде приведем точку зрения такого авторитетного философа как Н.А. Бердяев, который, высоко оценивая работу «Смысл любви» 15 лет спустя после ее выхода в свет, в своей первой работе на тему пола и личности, опубликованной в 1907 г. в журнале «Перевал», писал: «В истории мировой философии я знаю только два великих учения о поле и любви: учение Платона и Вл. Соловьева. «Пир» Платона и «Смысл любви» Вл. Соловьева – это самое глубокое, самое проникновенное из всего, что писалось людьми на эту тему» [5, 31]

Любовь у В.С. Соловьева наделяется такой несокрушимой мощью, что становится сильнее времени, как подчеркивается в просто замечательной строчке из поэмы «Три свидания»: «И цепь времен любовью одолев…», о чем мы уже писали в одной из статей [6, 332]. Заметим, что сказано это 11 лет спустя после написания стихотворения, строфу из которого мы привели в начале статьи.

Как известно, свое понимание любви В.С. Соловьев выразил в работе «Смысл любви» (1892-1894) в такой формуле: «Смысл человеческой любви вообще есть оправдание и спасение индивидуальности чрез жертву эгоизма» [1, 138]. Интересно, что к пониманию «смысла любви» он близко подошел еще 15 лет назад в работе «Философское начало цельного знания», где говорится буквально следующее: «Любовь есть самоотрицание существа, утверждение им другого, и между тем этим самоотрицанием осуществляется его высшее самоутверждение. Отсутствие самоотрицания или любви, то есть эгоизм, не есть действительное самоутверждение существа – это есть только бесплодное неудовлетворимое стремление или усилие к самоутверждению, вследствие чего эгоизм и есть источник всех страданий; действительное же самоутверждение достигается только в самоотрицании, так что оба эти определения суть необходимо противоположные себя самих» [7, 317].

Эта же мысль в чистом виде, как говорится, воспроизводится им и в работе «Критика отвлеченных начал» [8, 824–825], представляющей собой докторскую диссертацию, в которой тема любви нашла свое продолжение, где В.С. Соловьев, рассматривая разные виды любви – индивидуальную, семейную, национальную (патриотизм), общечеловеческую через положительное и высшее проявление основного морального фактора – симпатию. По его мнению, любовь представляет различные степени как по силе своего напряжения (степени интенсивности), так и по широте своего объема (степени экстенсивности). Как бы абстрагируясь от возможности заключения в каждой из экстенсивных степеней бесконечного разнообразия степеней интенсивности, В.С. Соловьев находит, что сила положительной симпатии, или любви, обратно пропорциональна ее объему, так что наиболее широкое чувство всегда бывает наименее сильным, наибольшая же сила обыкновенно соединяется с самыми узкими чувствами. Отсюда следует вывод, что всего сильнее и подлиннее любовь индивидуальная (особенно в половой форме), то есть именно самая узкая по объему, тогда как общечеловеческая любовь по большей части сводится к громким фразам и сантиментальным заявлениям, столь же бесплодным для других, сколько и спокойных для себя [7, 440–444].

Интересно, что ровно через десять лет, то есть в 1890 г., в статье, посвященной анализу стихов А. Фета и Я. Полонского, истинная любовь не ограничивается у В.С. Соловьева только таким признаком, как индивидуальность. Он подчеркивает, что настоящим поэтическим мотивом может служить только истинная любовь, то есть та, которая относится к истинному существу любимого предмета. Такая любовь должна быть индивидуальною, свободною от внешних случайностей и вечною [9, 220–221].

Поясняя содержание этих признаков, он обращает внимание на следующие моменты. Индивидуальной истинная любовь должна быть потому, что все родовое, в равной мере принадлежащее всем данным субъектам, не оставляет истинного существа ни одного из них, и таким образом, человек, любящий женщин, а не конкретную женщину, любит только родовые качества, а не существо, и, следовательно, такая любовь не есть истинная. Она должна быть свободной от внешних случайностей, которым подвластны житейские явления, но ни в коем случае не существенная жизненная связь двух лиц. Наконец, из постоянства или прочности любви, характеризующих ее истинность, вытекает такой признак, как вечность, поскольку для истинного существа человека смерть любимого при всем огромном значении, представляет все-таки лишь внешнюю случайность, а значит, не может упразднить ни самого существа, ни его существенных связей и отношений [9, 221].

Не анализируя подробно работу В.С. Соловьева «Смысл любви», по указанной выше причине, обратим внимание на один аспект, который ранее нами практически не затрагивался. Речь идет об учении андрогинизма, представленном Платоном в диалоге «Пир». Любому человеку, который хоть раз прочел этот диалог, на всю жизнь запоминается яркая речь Аристофана, представляющая один из интереснейших образцов мифотворчества Платона, где тесно переплетены мифологические сюжеты и воззрения с чисто философскими воззрениями. Как следует из контекста диалога, утрата этой изначальной андрогинности есть следствие не акта самораспада, или некоего добровольного «развода», а следствие акта сознательного разрушения в качестве превентивной меры. Известно, что Зевс, убоявшись, «как бы чего не вышло» для него и других небожителей дурного от этих мощных человекочудовищ, (интерпретация автора – Л.П.) поступил по принципу, удачно выраженному русской поговоркой, «Береженого бог бережет» (невольный каламбур получился, в том смысле, что бог Зевс решил, как бы, «самоуберечься»). Следует подчеркнуть, что имеющие место романтические толкования этого мифа как мифа, в котором якобы речь идет о взаимном стремлении душ к целокупности, к их целостному воссоединению, строго говоря, к этому мифу не имеют отношения, потому что в нем налицо жажда всего лишь физического соединения, ибо эти «половинки» на уровне генетической памяти помнили, что им вместе было хорошо и удобно и поэтому стремились вернуться в свой «золотой век».

В.С. Соловьев тоже упоминает об этой концепции, но подробно ее не разрабатывает, причем, если у Платона андрогинизм уже дан изначально, то у него андрогинизм еще только задан и относится не к прошлому, как у Платона, а к будущему. В работе «Смысл любви» он, формулируя задачу любви, говорит, что она заключается в том, «чтобы оправдать на деле тот смысл любви, который сначала дан только в чувстве; требуется такое сочетание двух данных ограниченных существ, которое создало бы из них одну абсолютную идеальную личность» [1, 146].

Особенность этой задачи, данной нашей духовной природой, состоит в том, считает В.С. Соловьев, что человек может, оставаясь самим собой, в своей собственной форме вместить абсолютное содержание, стать абсолютной личностью. Но в эмпирической действительности человека как такового вовсе нет, ибо он существует только в определенной односторонности и ограниченности, как мужчина и женщина. Истинный же человек, убежден В.С. Соловьев, в полноте своей идеальной личности, очевидно, не может быть только мужчиной или только женщиной, а должен быть высшим единством обоих. Поэтому осуществить это единство, или создать истинного человека, как свободное единство мужского и женского начала, это и есть собственная ближайшая задача любви [1, 146].

В этой связи значительный интерес представляет определение В.С. Соловьевым понятия «брак», данное им в работе «Жизненная драма Платона». Брак, по его мнению, означает ни что другое как то, что, вступая в него, человек утрачивает свою неполноценность, «бракует» ее, и, только соединившись с другим человеком противоположного пола не только телесно, но и духовно может стать таким, каким он должен быть. Буквально же он говорит следующее: «Если подражать корнесловиям Платонова «Кратила», то можно было бы слово брак производить от того, что в этом учреждении человек отвергает, бракует свою непосредственную животность и принимает, берет норму разума» [10, 273].

В этой же работе В.С. Соловьев, в конце пятой статьи, конкретно обращается к Платону, упоминая его в таком контексте. Истинная любовь, говорит он, есть нераздельно и восходящая и нисходящая, или те две Афродиты, которых Платон хорошо различал, но дурно разделял (имеются в виду Афродита возвышенная, или небесная, и Афродита для толпы, или земная – Л.П.) [1, 168].

Заканчивая эту свою интересную и содержательную работу, которой, кстати, сам он был недоволен, называя ее в письме к Н.Я. Гроту «размазней, кашей поганой и мерзостыней», [1, 506] Вл. Соловьев обещал читателю еще вернуться к некоторым, поднятым в ней вопросам. И слово свое сдержал (заметим в скобках, что в этом нет ничего удивительного, потому что эта тема – тема любви – «захватывает и держит» исследователя, которому всегда хочется что-то к ней добавить, вполне возможно, что на основании дополнительно пережитого, перечувствованного, переосмысленного).

Так, через четыре года после «Смысла любви» в небольшой статье «Любовь», опубликованной в словаре Брокгауза и Ефрона в 1896 г. В.С. Соловьев рассматривает как бы три уровня любви и дает им свое толкование. Например, сначала он определяет любовь как «влечение одушевленного существа к другому для соединения с ним и взаимного восполнения жизни» [11, 248].

Когда в самом начале статьи читаешь эти сухие, скупые слова, определяющие любовь, после вдохновенных, возвышенных слов о любви, сказанных в работе «Смысл любви», то не можешь поначалу скрыть некоторого разочарования, хотя бы потому, что понимаешь – такое влечение, которое, по его мнению, можно в определенном смысле назвать «заурядными отношениями между полами»,[1, 164] может иметь место и без того высокого чувства, которое люди назвали любовью. Уточним контекст. Речь у В.С. Соловьева идет о том, что если бы он имел в виду лишь простую любовь, т.е. обыкновенные, заурядные отношения между полами, то он воздержался бы от всяких рассуждений по этому предмету. Весьма характерны в этом плане его же собственные слова: «Видеть смысл половой любви в целесообразном деторождении – значит признавать этот смысл только там, где самой любви вовсе нет, а где она есть, отнимать у нее всякий смысл и всякое оправдание» [1, 131]. Логически выводя далее из этой обоюдности отношений три вида любви: родительскую, сыновнюю и супружескую, В.С. Соловьев констатирует, что все эти три вида имеют свои начатки уже в животном мире [11, 248].

Затем выясняется, что с точки зрения нравственной философии любовь есть сложное явление, простыми элементами которого являются: 1) жалость, преобладающая в любви родительской; 2) благоговение, преобладающее в любви сыновней и вытекающей из нее любви религиозной; 3) стыд, чувство, присущее исключительно человеку [11, 249–250].

Наконец, третий уровень любви. Объясняя его, В.С. Соловьев уже не может обойтись без апелляции к Платону, у которого любовь есть демоническое (связывающее земной мир с божественным) стремление конечного существа к совершенной полноте бытия и вытекающее отсюда «творчество в красоте». Это эстетическое значение любви, по В.С. Соловьеву, было оставлено без внимания в средневековой философии, как в патристической, так и в схоластической. Однако в эпоху Возрождения любовь опять становится предметом философских умозрений в духе платонизма [11, 250].

Несколько интересных и глубоких замечаний относительно темы любви в творчестве и системе объективного идеализма Платона В.С. Соловьев приводит в обширной статье «Платон», написанной примерно в то же самое время. Так, он делает предположение, что учение Платона о любви было следствием живого личного опыта, о котором у нас нет никаких биографических данных, но который достаточно засвидетельствован совершеннейшими и центральными произведениями «Федр» и «Пир». Эти диалоги, по мнению В.С. Соловьева, не просто отражают испытанный их автором собственно-человеческий пафос личной любви, но они выступают еще и в качестве важнейших работ, заполняющих учением о любви кажущуюся пропасть между отрицательным и положительным идеализмом Платона.

Таким образом, пережитая и передуманная Платоном сила любви не осталась для него совершенно бесплодной. Благодаря именно этому личному опыту, он уже не мог вернуться к отрешенному идеализму, который равнодушен к жизни и миру. Прочувствованная философом любовь уже сама по себе, как субъективное состояние, снимает безусловную грань между двумя мирами и после эротической эпохи, увековеченной в этих диалогах, у него начинается период практического идеализма [11, 374–380].

Вопросы, связанные с темой любви, затронуты также и в основном сочинении В.С. Соловьева в области нравственной философии «Оправдание добра. Нравственная философия». Мы специально подчеркиваем это обстоятельство, потому что, как правило, практически все исследователи, рассматривающие учение В.С. Соловьева о любви, свое внимание фиксируют в основном на работах: «Смысл любви», «Жизненная драма Платона» и статье «Любовь». Что же касается работы «Оправдание добра. Нравственная философия», то в нем внимание обращается чаще всего лишь на понятия стыда, жалости, благоговения и т.п. Уместно при этом обратить внимание и на тот факт, что именно в этой работе повторены некоторые мысли относительно понятия любви, изложенные в «Смысле любви», и проговорены, как бы апробированы, другие, получившие потом дальнейшее развитие в «Жизненной драме Платона».

Этот труд («Оправдание добра» – Л.П.) печатался отдельными главами, начиная с 1894 г., в журналах «Вопросы философии и психологии», «Книжки Недели», «Вестник Европы» и «Нива» и вышел отдельной книгой в 1897 г. Очевидно, что в этой работе В.С. Соловьев использует понятие любви достаточно широко, не ограничиваясь только ее эротическим аспектом. Так, первое упоминание понятия любви здесь связано с рассмотрением двух форм любви – любви, испытываемой ребенком к родителям, т.е. сыновнею любовью, и любовью, которой он желает себе, т.е. любовью родительской (особенно материнской) [12, 170–171].

Затем В.С. Соловьев обращается к выявлению специфических особенностей таких богословских добродетелей, как: вера, надежда и любовь. Называя любовь величайшей богословской добродетелью, он подчеркивает, что любовь сама по себе, или любовь вообще, не есть добродетель, с чем нельзя не согласиться. Дальнейшее употребление В.С. Соловьевым слова «любовь» в таком широком контексте, что утрачивается его исконное и истинное значение, на наш взгляд, показывает некоторую ограниченность, а то и, как бы это не показалось странным на первый взгляд, бедность богатого русского языка. Мы имеем в виду следующие слова: «Но не вменяется в добродетель эгоистическая любовь к себе и к своему, также страстная любовь к естественным и противоестественным удовольствиям, любовь к напиткам, к псовой охоте и конским ристаниям» [12, 191–192]. Как бы продолжая его мысль, можно привести и такой пример: в выражениях-признаниях типа: «я люблю Машу» и «я люблю кашу» используется одно и то же слово «любовь», но ведь разница в контексте мысли – колоссальная! Ведь, если в первом случае речь идет о страсти сердца, то во втором – о «страсти» желудка.

В этой связи следует заметить, что древние греки, как известно, различали несколько видов любви. Как отмечает А.Н. Чанышев, если эрос – главным образом половая любовь, то «филиа» более спокойна, у нее гораздо больший спектр значений, чем у эроса, а это значит, что эротическая любовь – лишь один из видов «филии». Он приводит при этом интересный список из почти сорока (!) видов «филии», т.е. любви, хотя и неэротической. К тому же, «филиа» - это не столько любовь, сколько влюбчивость [13, 44–46].

Анализируя слова апостола Иоанна «Не любите мира, ни всего, что в мире», В.С. Соловьев подчеркивает, что этот первый, отрицательный член в заповеди любви не следует забывать, ибо он есть не что иное, как выражение основного принципа аскетизма: охранять себя от низшей природы и противодействовать ее захватам, разумея при этом бессмысленную основу материальной природы, беззаконно вторгающуюся в область человеческого духа. К этому отрицательному предписанию: не люби мира – библейская этика присоединяет два положительные: люби Бога всем сердцем своим и люби ближнего, как самого себя. Далее В.С. Соловьев поясняет, что любовь к ближним определяется жалостью, любовь к богу – благоговением. Поэтому, любить ближнего, как самого себя, – реально значит жалеть его, как самого себя, и любовь к Богу всем сердцем означает всецелую преданность Ему.

Таким образом, делает вывод В.С. Соловьев, заповедь любви не связана с какою-нибудь отдельною добродетелью, а есть завершительное выражение всех основных требований нравственности в трех необходимых сферах отношений: к низшему, высшему и однородному бытию [12, 192–193].

Заслуживают внимания и размышления В.С. Соловьева о том, что деторождение как добро в принципе должно все-таки иметь отличия в мире животном и мире человеческом в том смысле, что люди предполагают и надеются на рождение детей, которые будут лучше нас не только количественно лучше, а лучше по самому своему существу [12, 228]. Как поется в современной песне: «На смену придут другие, моложе и лучше нас».

В противном случае, задается философ вопросом, какой смысл в том, если рождаемые будут делать то же, что и рождающие, так же согрешат и умрут? Поэтому он и утверждает, что человеческая любовь к детям должна иметь в себе что-то сверх того, что есть в куриной, должна же она иметь разумный смысл. Когда далее он призывает, прежде чем рождать детей, самим действительно изменить свой дурной путь, то он, на наш взгляд, имеет в виду, необходимость отказаться от рождения детей, если только (курсив наш – Л.П.) это делается с целью продолжения рода, ибо в таком случае, это есть путь животной природы.

В продолжение этой мысли следуют рассуждения о половом стыде, которого, как известно, животные не испытывают, поскольку это чувство не относится к физиологическому факту как таковому. С нашей точки зрения, к этому можно добавить, что стыд, будучи по форме в чем-то отрицательным для человека в смысле запрета, по большому счету, выступает во многом сугубо положительным по содержанию, сохраняя в человеке собственно человеческое. В.С. Соловьев совершенно справедливо подчеркивает, что осуждающий голос полового стыда относится лишь к тому пути животной природы, который дурен для человека, по существу своему [12, 229].

Не останавливаясь на этой констатации, русский «апостол любви», назовем его так, связывает понятие стыда с такими понятиями, как «влюбленность» и «целомудрие», что нам представляется не просто интересным и очень верным, но и достаточно глубоким. Называя влюбленность положительной стороной человеческой половой любви, он противопоставляет его аналогичному половому влечению животных, ибо, в противном случае, сведение влюбленности к половому влечению, означало бы сведение человека к животному.

Влюбленность, по его мнению, не только существенно отличается от половой страсти животных, но даже и от других видов индивидуальной человеческой любви (родительской, детской, братской и т.д.). В первом случае – индивидуальным, сверхродовым характером, поскольку человек стремится увековечить определенное лицо и себя с ним, а не род. Во втором случае – особенно нераздельным во влюбленности единством духовной и физической стороны (имеется в виду, что влюбленность относится к целому человеку с его психическими, телесными, нравственными характеристиками).

Следуя дальше логике В.С. Соловьева, совершенно очевидно, что если уж половой стыд решительно отличает человека от животного, то тем более это характерно для таких понятий как, восторг любви и пафос любви (как известно, слово «пафос» в переводе с греческого означает – страстное воодушевление, подъем). Нельзя не согласиться с ним в том, что восторг любви не всем влюбленным говорит одни и те же слова, но смысл того, что он им говорит, одинаков и представляет с другой, положительной стороны то же самое, что говорит половой стыд. Но, если стыд просто удерживает человека от недолжного, животного пути, то пафос любви указывает ему на путь должный и высшую цель для той положительной избыточной силы, которая заключается в самом этом пафосе [12, 1129–130].

Что же касается связи чувства стыда с целомудрием, то В.С. Соловьев объясняет это следующим образом. Сначала он заверяет, что в стыде влечениям плотского, животного пути противится не только формальная высота человеческого достоинства, но еще и существенная жизненная целость человека, которая в его теперешнем состоянии не уничтожена, а просто скрыта. Затем он утверждает, что поскольку стыд не просто выражает только формальное превосходство человеческого разума над иррациональным влечением животной природы, а на том пути, от которого человека остерегает стыд, теряется не превосходство умственных способностей, но что-то другое, связанное с предметом стыда, то недаром половая стыдливость называется целомудрием. В итоге делается вывод, что человек лишен целости своего существа и своей жизни, поэтому в истинной, целомудренной любви к другому полу он мечтает, стремится и надеется восстановить эту целость [12, 231].

Хотя В.С. Соловьев об этом и не говорит, но ведь, по сути дела, речь здесь идет о том, что связывание стыда, как чувства, с целомудрием, как образом жизни, выводит нас на такое понимание: стыд дает человеку мудрость сохранить свою целость, как нравственной личности, отсюда и «целомудрие». По-видимому, совсем не случайно он употребляет выражение «пафос целомудренной любви».


Библиографический список

1.Соловьев В.С. Смысл любви: Избранные произведения // Сост., вступ. ст., коммент. Н.И. Цимбаева. – М., 1991.

2. Лосев А.Ф. Вл. Соловьев. М., 1994.

3. См.: Карабущенко П.Л., Подвойский Л.Я. Философия и элитология А.Ф. Лосева. М., 2007. гл. IV «Тема Эроса и философия любви Платона, Вл. С. Соловьева и А.Ф. Лосева.

4. Подвойский Л.Я. Эрос и элитность в философии Владимира Соловьева // Элитологические исследования. 2001. №3 (14); №4 (15); Подвойский Л.Я. Тема эроса и любви в философии В.С. Соловьева и А.Ф. Лосева // Синтез в русской и мировой художественной культуре. М., 2002.

5. Бердяев Н.А. Метафизика пола и любви // Бердяев Н.А. Эрос и личность: Философия пола и любви. СПб., 2006.

6. Подвойский Л.Я. В. Соловьев: «И цепь времен любовью одолев…» // Проблемы интерпретации художественного произведения// Материалы Всероссийской научной конференции, посвященной 90-летию со дня рождения профессора Н.С. Травушкина. Астрахань, 2007.

7. Соловьев В.С. Философское начало цельного знания // Соловьев В.С. Философское начало цельного знания. – Мн.. 1999.

8. Соловьев В.С. Критика отвлеченных начал // Соловьев В.С. Философское начало цельного знания. – Мн., 1999.

9. Соловьев В.С. О лирической поэзии. По поводу последних стихотворений Фета и Полонского// Соловьев В.С. Стихотворения. Эстетика. Литературная критика. М.,1990.

10. Соловьев В.С. Жизненная драма Платона // Смысл любви: Избранные произведения /Сост., вступ. Ст., коммент. Н.И. Цимбаева. – М., 1991.

11. Философский словарь Владимира Соловьева. Ростов н/Д., 1997.

12.Соловьев В.С. Оправдание добра // Соловьев В.С. Сочинения в 2 т. Т.1. М., 1988.

13. Чанышев А.Н. Любовь в Древней Греции // Философия любви. Ч.1./ Под общ. ред. Д.П. Горского. М., 1990.

14. Русская философия. Малый энциклопедический словарь. – М., 1995.


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


База данных защищена авторским правом ©refedu.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница