Коллективная память как проблема социогуманитарного знания



Скачать 155.44 Kb.
Дата06.05.2016
Размер155.44 Kb.
В.В. Кузь
КОЛЛЕКТИВНАЯ ПАМЯТЬ

КАК ПРОБЛЕМА СОЦИОГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ
1. Общие положения
В конце ХХ в., на фоне общих процессов постмодернистского поворота, начали происходить существенные трансформации в области исторического знания. Новые геополитические, культурные и социально-экономические реалии рубежа XX – XXI вв., формирование постнеклассической парадигмы привели к быстрой утрате четких границ профессионального поля традиционной историографии и формированию принципиально новых направлений исторического познания.

Одним из таких исследовательских доменов стала проблема исторической (социальной, культурной) памяти. Данное направление относится к числу наиболее динамично развивающихся сфер современной историографии, да и не только ее – но и всего социогуманитарного знания в целом. Исследователи справедливо говорят о своеобразном феномене «memory boom», имеющем место в современных гуманитарных науках, как на Западе, так и в России1. Исследование исторической памяти на настоящий момент не только уже само по себе имеет богатую историю, но и приобретает концептуальное измерение и институциализируется как самостоятельное направление социально-гуманитарных наук.

Размышляя над причинами такого обостренного интереса к проблеме исторической памяти, исследователи отмечают, что именно в ней наиболее очевидно отражается процесс смены парадигм. Старый мир, привычные стереотипы, традиционные формы политики, экономики и культуры, прежние способы хранения и передачи информации, – все это, так или иначе, уходит в прошлое. Ощущение «перелома времен», весьма заметное для наших соотечественников, в значительной мере является реальностью и для других стран. Дистанция между различными объяснениями этого процесса весьма значительна – от концепции «конца истории» (правда, уже существенно пересмотренной ее самым известным представителем – Ф. Фукуямой) до утверждения об уходе в прошлое «старой Европы», а вместе с нею и поколения ХХ века. Как полагает один из крупнейших специалистов в области изучения исторической памяти Я. Ассман, «поколение очевидцев тяжелейших в анналах человеческой истории преступлений и катастроф сейчас постепенно уходит из жизни», в связи с чем привычный еще недавно мир начинает становиться «предметом воспоминания и комментирующей обработки»2. Впрочем, «век экстримов», как выяснилось, сменился не менее напряженной ситуацией, в которой значение прошлого как устойчивого фундамента общества, своеобразного залога относительной социальной стабильности, существенно возросло1.

Несмотря на такое повышенное внимание к данной проблеме, изучение исторической памяти не привело исследователей к общим позициям и даже к выработке относительно бесспорного аппарата дефиниций. Прежде всего, наиболее проблематичным представляется само по себе определение понятия «историческая – коллективная – культурная память», хотя уже сама демаркация границ этого термина представляет существенный исследовательский интерес. Собственно понятие «память» изначально локализовано в психофизиологических рамках, однако феномен коллективной памяти, являясь уже социальной реальностью, служит объектом социогуманитарного анализа. Попытки определения содержания данного понятия порождают вариации, лежащие уже в плоскости концептуального определения предмета истории памяти как таковой. Одни исследователи считают возможным говорить о феномене «коллективная память» и определяют ее как комплекс общепринятых в социуме представлений о прошлом, совокупность рефлексий о событиях прошлого. Другие говорят о «культурной памяти» как установленной в обществе исторической традиции, стоящей над персональным измерением памяти отдельного человека. Третьи полагают, что понятие «коллективная память» слишком небесспорно и предлагают заменить его термином «социальные (коллективные) представления о прошлом»2. Четвертая группа исследователей предлагает говорить не об исторической памяти, но о «коллективном образе прошлого», включающем в себя как историческое сознание во всех его формах от мифов до автобиографии, так и историческое познание как целенаправленное осмысление прошлого.

Наиболее удачной попыткой определения данного термина следует, видимо, считать мнение одного из авторитетнейших специалистов по этой проблеме Л.П. Репиной. Историческая память, по ее мнению, – это совокупность донаучных, научных, квазинаучных и вненаучных знаний и массовых представлений социума об общем прошлом. При этом обращается внимание на то, что историческая память, будучи одним из измерений социальной памяти, является не воспроизведением прошлого, но его «символической репрезентацией»; содержанием памяти, таким образом, «являются не события прошлого, а их конвенциональные и упрощенные образы»3. Коллективный образ истории, полагают исследователи, «можно определить как упрощенное толкование прошлого из перспективы настоящего»4.
2. Краткий обзор истории вопроса
Нельзя сказать, что проблема исторической памяти возникла в социогуманитарном знании лишь в последнее время. В принципе, сохранение памяти о прошедших событиях для нужд потомков было одной из важнейших задач еще античной исторической мысли, начиная с ее «отца» Геродота1. Однако – по мере избавления истории от дидактической функции magistra vitae2 – постепенно нарастала дистанция между исторической памятью социума и собственно историческим знанием как таковым. Особенно очевидным это различие стало в XIX в., в период профессионализации исторической науки. Выяснилось, что история не только служит научной основой для фиксации героического прошлого страны, но и может демифологизировать национальную традицию как «матрицу институтов и ценностей, утвержденных силой обычая»3, причем этот процесс может принимать иногда весьма напряженные формы.

Однако наиболее четко поставил вопрос о соотношении истории и памяти Ф. Ницше в своей работе «О пользе и вреде истории для жизни»4. Именно здесь иррационалистическая философия впервые четко зафиксировала оппозицию «история – память», причем именно противостояние истории как рациональной науки и памяти делает первую, по мнению Ницше, «опасной для жизни»5.

Одним из самых существенных истоков формирования проблемы памяти в социогуманитарном знании стало творчество М. Хальбвакса6. Он, видимо, впервые поставил вопрос о существовании коллективной памяти и довольно четко противопоставил ее памяти индивидуальной. Кроме того, М. Хальбвакс сохранил оппозицию «история и память» в том смысле, что история противостоит традиции как совокупности элементов коллективной памяти социума или группы.

В творчестве Р. Коллингвуда история сама по себе определяется как особый вид памяти. Память вообще как способность вспоминать из настоящего о прошлом включает в себя и особый случай – историческую память, которая предполагает постижение мыслью настоящего мысли прошлого. История как вид познания является, таким образом, такой разновидностью памяти, «когда объектом мысли настоящего оказывается мысль прошлого»7.

Интерес к исследованию проблемы памяти в западной науке неуклонно нарастал. При этом особое внимание обращают на себя следующие моменты. Во-первых, исследователи не только размышляли над проблемой содержания понятия «историческая память» и изучали ее всевозможные репрезентации в виде тех или иных текстов. Большое внимание ученых привлекала также проблема соотношения индивидуальной и коллективной (социальной) памяти1. Отдавая себе отчет в том, что и индивидуальная память содержит в себе как личный, так и коллективный опыт, исследователи, вслед за М. Хальбваксом, отделили эти два типа памяти как таковые. Носителями коллективной (социальной) памяти все же является не индивиды, но некие коллективные репрезентации прошлого (тексты, памятники, юбилеи, изображения), которыми люди более или менее постоянно совместно пользуются. Суммируя исследования историков на этом направлении, академик В.А. Тишков отмечает: «Вместе с утверждением релятивистского понимания исторического знания сложилась… цельная теория исторической (или культурной) памяти. Она не только отделила память от историописания, но и провела более тонкую границу между непосредственной (устной или живой) традицией памяти, ее бытованием в повседневной жизни и институциализированной и коллективно освоенной исторической традицией, которая воплощается в топонимике, памятных местах, календаре, искусстве. Коллективная память предстала как социальный конструкт, как результат целенаправленных усилий и как массовое представление о прошлом на групповом уровне»2.

Однако гораздо более существенной проблемой в данном случае стала именно оппозиция «история – память», вокруг которой выстроена довольно большая концептуальная модель. Поначалу историки в рамках широко декларированного лингвистического поворота в историографии занимались, в основном, способами формирования и использования памяти в политических целях. «Их интерес, – отмечает П. Хаттон, – был вызван скорее способностью языка формировать идеи, а также тем, каким образом подобные риторические формы … могут быть использованы в политике… Они стремились показать, насколько лицемерно использовали коммеморативные ритуалы и памятники те, кто этим занимался»3. В скором времени, однако, стало очевидным, что с позиции коллективной памяти любая профессиональная история представляет опасность, ибо демифологизирует прошлое. Историки с их все более изощренными методами исследования постулировали иное прошлое, которое противоречило привычной, устойчивой его картине, бытовавшей в коллективной памяти того или иного социума.

В этой связи ряд исследователей стали говорить о противостоянии истории и памяти. Наиболее полно феномен этой оппозиции проанализировал Д. Тош4. По его мнению, коллективная память всегда содержит в себе ложные, но социально-мотивированные сведения о прошлом; при этом историки всегда противостоят этом сведениям, ибо всегда стремятся к научному истолкованию прошлого.

С гораздо более радикальных позиций в этом вопросе выступил один из крупнейших специалистов в области исследования коллективной памяти П. Нора. Его основная позиция сводится к тому, что история не только противостоит памяти, но и «убивает» ее. Коллективная память с ее относительным, условным, порой даже мистическим ощущением прошлого совершенно неприемлема для исторической науки. «Память в силу своей чувственной и магической природы уживается только с теми деталями, которые ей удобны… История как интеллектуальная и светская операция взывает к анализу и критическому дискурсу»1. Память «всегда подозрительна для истории», которая стремится разрушить и вытеснить память, сделать пережитое прошлое незаконным2.

Правда, далеко не все исследователи смотрят на эту проблему столь радикально. «История, – отмечает Л.П. Репина, – неотделима от памяти, а историческое сознание – от мифов… Пытаясь развенчать социальную память, отделив факты от мифа, мы просто вместо одной получим другую историю, стремящуюся стать новым мифом»3. Кроме того, ведь и сами по себе историки не являются чем-то внешним по отношению к коллективной памяти: не будучи, по словам Л. Февра, «полубесплотными мужами, живущими в башнях из слоновой кости», историки сами принадлежат к современной им культуре и, следовательно, являются носителями коллективной памяти. По аналогии, наши детские воспоминания частично не являются элементом собственной памяти, но формируются под влиянием рассказов старших, семейных преданий, архивов, фотографий и т.д.4
3. Основные направления и перспективы развития проблемы
Несмотря на различные, порой диаметрально противоположные позиции, исследователи проблемы социальной памяти идут стратегически общим путем, ибо набор вопросов, составляющих содержание этой темы, является относительно стационарным.

Основные направления, составляющие исследование проблемы коллективной памяти, сводятся к следующим позициям.

Первый большой комплекс вопросов связан с исследованием механизмов формирования и функционирования коллективной памяти в те или иные исторические периоды. Здесь рассматриваются такие сюжеты, как возникновение, трансформация и транслирование памяти, а также собственно механизмы коллективных воспоминаний (коммеморативные практики). На этом направлении исследуются и мемориальные репрезентации, т.е. те носители информации о сюжетах памяти, которые собственно и содержат основной массив сведений, составляющих коллективные воспоминания социума.

Не менее существенной является проблема влияния коллективной памяти на социальные установки, социальное поведение и вообще весь комплекс морально-этических (в том числе религиозных и правовых) норм, действующих в социуме. «Историческая память и историописание, – отмечает В.А. Тишков, – обладают властью предписания и определения ценностей и норм поведения, а также мотивов действия»1. Профессиональное сообщество историков, в общем, отдает себе отчет в том, что люди в прошлом не действовали на основе современных нам моральных установок и, как правило, не исповедовали те ценности, которые признаются нами сегодня. Коллективная память обычно не признает этой презумпции, она стремится именно к морализации прошлого с точки зрения современных этических стереотипов и довольно стойко сопротивляется попыткам рационализировать такое отношение к прошлому. Впрочем, как писал П. Рикёр, «притязание памяти на правдивость имеет свои основания, что следует признать до всякого рассмотрения ее патологических изъянов и непатологических слабостей…»2.

Составной частью указанного выше исследовательского домена является проблема «коллективная память и идентичность», составляющая одну из интереснейших стратегий на данном направлении научного поиска. Функция социальной, религиозной, этнической, интеллектуальной идентификации личности признается исследователями одним из важнейших свойств социальной памяти. В этой связи существенной научной проблемой является воздействие механизмов запоминания, самого содержания памяти и мемориальных практик (т.е. социально значимых ритуалов воспроизведения и оценки коллективной памяти) на идентификацию личности3, а также проблема воздействия памяти на механизмы социальной консолидации.

Одной из наиболее активно изучаемых проблем является манипуляция исторической памятью или так называемая «политика памяти». Исследователи рассматривают основные механизмы воздействия (спонтанного или целенаправленного) на социальную память, основные цели, способы, средства и результаты такого воздействия. Для специалистов большой интерес представляет эволюция стратегий воздействия на коллективную память, преобладание ценностных приоритетов в той или иной «политике памяти» и результаты этой политики.

На данном направлении весьма интересной также представляется проблема взаимодействия формируемых мемориальными практиками коллективных образов прошлого и профессионального исторического знания. Сегодня большинство специалистов-историков далеки от мысли о возможности написать историю «так, как это было в действительности», что как бы снимает монополию истории на знание о прошлом. В этой связи, спонтанно или целенаправленно, формируются разного рода новые знания о прошлом, как правило, содержащие именно морально-этическую оценку событий – вплоть до таких экстремальных вариантов, как определение на основе телеголосования самых выдающихся деятелей Отечественной истории4. Впрочем, надо признать, что подобные проблемы имели и имеют место и за рубежом1. Составной частью этих исследований является вопрос об эволюции содержания и способов исторического образования, приобретший особую остроту в последнее время (причем не только в России или на постсоветском пространстве, но и в других странах), о колебаниях и формах общественного интереса к истории, задающего те или иные устойчивые сюжеты и моральные оценки прошлого в школьном историческом образовании.

Обращает на себя внимание тот факт, что сегодня проблема коллективной исторической памяти все больше является объектом междисциплинарного научного исследования; возможно, следует констатировать, что она и возникла изначально как пограничный исследовательский домен. По мнению уже упоминавшегося Я. Ассмана, «вокруг понятия воспоминание выстраивается новая парадигма наук о культуре, которая позволяет увидеть различные культурные феномены и поля в новых взаимосвязях». Действительно, изучение вопросов формирования, функционирования, эволюции коллективной памяти представляет широкие возможности для целого корпуса гуманитарных наук: истории, антропологии, филологии, социологии, политологии, правоведения, психологии. Специалисты отмечают, что подобный междисциплинарный подход является очень перспективным в плане исследования данной темы. «…Вопросы о динамике взаимоотношений, факторах формирования и путях взаимопроникновения обыденных представлений, эстетического и научного знания о прошлом, – отмечает И.М. Савельева, – разрабатываемые в разных дисциплинарных дискурсах, представляют в своей совокупности совершенно неизученную и одновременно в высшей степени актуальную область исследования»2.

Есть еще один аспект проблемы, представляющий, как нам кажется, не меньшее значение. Весьма плодотворным представляется именно региональное измерение исследований о коллективной памяти3. Локальный подход, в данном случае, позволяет объединить усилия разных областей знания в общем контексте изучения коллективных образов прошлого региона, их общих и специфических характеристик, уникальных способов репрезентации и связи с «малой средой обитания» человека, с его природным и культурным ландшафтом.

В этой связи, не претендуя ни в малейшей степени на определение конкретных научных проектов, представляется возможным предложить возможные варианты объединения исследовательских усилий ученых МГГУ в региональном измерении домена «коллективная память»:





возможные

направления

исследований

социально-гуманитарные науки

филология, журналистика

психология и педагогика

естественные и точные науки

мемориальные репрезентации

+

+







мемориальные практики

+




+




«политика памяти»

+

+

+




коллективная память и этническая / политическая / социальная / религиозная / региональная идентичность

+

+

+




коллективная память и межкультурные коммуникации; коллективная память и трансграничное сотрудничество

+

+







содержание и технологии социально-гуманитарного образования

+




+




география человека; природный ландшафт как фактор коллективной памяти










+

коренные народы Севера в «большом» социуме: взаимодействие мемориальных практик

+

+

+

+

коллективная память в мультимедийных репрезентациях










+




1 Репина Л.П. Введение. Историческая культура как предмет исследования // История и память: Историческая культура Европы до начала Нового времени / Под ред. Л.П. Репиной. М., 2006. С. 17.

2 Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / Пер. с нем. М.М. Сокольской. М., 2004. С. 11.

1 «Жажда стабильности, – писал выдающийся американский историк А. Шлезингер-мл., – совершенно естественна. Перемена пугает, незапланированная перемена деморализует. Чтобы закон ускорения не вырвал мир из-под контроля, общество должно дорожить своими связями с прошлым… Люди инстинктивно защищают себя от разрушения. Каждый становится своей же собственной Комиссией по охране исторических памятников». – Шлезингер А.М. Циклы американской истории / Пер. с англ. П.А. Развина и др. М., 1992. С.10.

2 Савельева И.М., Полетаев А.В. «Историческая память»: к вопросу о границах понятия // Феномен прошлого / Под ред. И.М. Савельевой, А.В. Полетаева. М., 2005. С. 218.

3 Репина Л.П. Память и историописание // История и память: Историческая культура Европы до начала Нового времени. С. 23–24. См. тж.: Репина Л.П. Историческая память и современная историография // Новая и новейшая история. 2004. №5. С. 40.

4 Арнаутова Ю.А. Образ истории и историческое сознание в латинской историографии X – XIII вв.// История и память: Историческая культура Европы до начала Нового времени. С. 278.

1 Подр. см.: Немировский А.И. Рождение Клио. У истоков исторической мысли. Воронеж, 1986; Фролов Э.Д. Факел Прометея. Очерки античной общественной мысли. Л., 1991; Суриков И.Е. История как «пророчество о прошлом» (формирование древнегреческих представлений о труде историка» // Восточная Европа в древности и средневековье. Вып. XVI. М., 2004.

2 Цицерон называл историю не только «наставницей жизни», но и «живой памятью».

3 Хаттон П. История как искусство памяти / Пер. с англ. В.Ю. Быстрова. СПб., 2003. С. 381.

4 Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни // Так говорил Заратустра. М.; СПб, 2005.

5 «Избыток истории подорвал пластическую силу жизни», – пишет Ф. Ницше (Ницше Ф. Указ. соч. С. 185).

6 Хальбвакс М. Коллективная и историческая память / Пер. с фр. М. Габовича // Память о войне 60 лет спустя: Россия, Германия, Европа. – М., 2005. Подр. о концепции памяти М. Хальбвакса см.: Хаттон П. Указ. соч. С. 191–228.

7 Коллингвуд Р.Дж. Идея истории. Автобиография / Пер. с англ. и коммент. Ю.А. Асеева. М., 1980. С. 278–280.

1 Подр. см.: Репина Л.П. Память и историописание. С. 28–36.

2 Тишков В.А. Новая историческая культура. М., 2011. С. 17.

3 Хаттон П. Указ. соч. С. 13.

4 Тош Дж. Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка / Пер. с англ. Л.М. Коробочкина. М., 2000.

1 Франция – память / П. Нора, М. Озуф, Ж. де Пюимеж, М. Винок. СПб., 1999. С.19. См. тж.: Нора П. Всемирное торжество памяти / Неприкосновенный запас. 2005. № 2 // Журнальный зал / URL: magazines. russ. ru / nz / 2005 / 2 / nora22.html (14.05.2011).

2 Цит. по: Про А. Двенадцать уроков по истории / Пер. с фр. Ю.В. Ткаченко. М., 2000. С. 313.

3 Репина Л.П. Память и историописание. С. 41.

4 Лоуэнталь Д. Прошлое – чужая страна / Пер. с англ. А.В. Говорунова. СПб., 2004. С. 22–23.

1 Тишков В.А. Указ. соч. С. 30.

2 Рикёр П. Память, история, забвение / Пер. с фр. И.И. Блауберг и др. М., 2004. С.43.

3 Подр. см.: Румянцева М.Ф. Историческая память и механизмы социальной идентификации // Мир психологии. 2001. № 1; Шнирельман В.А. Национальные, этно-исторические мифы и этнополитика // Теоретические проблемы исторических исследований. М., 1999. Вып. 2.

4 По меткому замечанию ак. В.А. Тишкова, «как если бы голосованием решался вопрос о количестве хромосом в генах». – Тишков В.А. Указ. соч. С.9.

1 См., напр.: Артог Ф. Время и история. Как писать историю Франции? // «Анналы» на рубеже веков: Антология. М., 2002.


2 Савельева И.М. Перекрестки памяти / Хаттон П. История как искусство памяти / Пер. с англ. В.Ю. Быстрова. СПб., 2003. С. 421.

3 Савельева И.М. Указ. соч. С. 418.


База данных защищена авторским правом ©refedu.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница