Конец формы Франц Кафка. Процесс 1925



страница2/12
Дата30.04.2016
Размер2.94 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

Глава вторая. СЛЕДСТВИЕ НАЧИНАЕТСЯ


К. сообщили по телефону, что на воскресенье назначено

первое предварительное следствие по его делу. Ему сказали, что

его будут вызывать на следствия регулярно; может быть, не

каждую неделю, но все же довольно часто. С одной стороны, все

заинтересованы как можно быстрее закончить процесс, но, с

другой стороны, следствие должно вестись со всей возможной

тщательностью; однако ввиду напряжения, которого оно требует,

допросы не должны слишком затягиваться. Вот почему избрана

процедура коротких, часто следующих друг за другом допросов.

Воскресный день назначен для допросов ради того, чтобы не

нарушать служебные обязанности К. Предполагается, что он

согласен с намеченной процедурой, в противном случае ему,

поелику возможно, постараются пойти навстречу. Например,

допросы можно было бы проводить и ночью, но, вероятно, по ночам

у К. не совсем свежая голова. Во всяком случае, если К. не

возражает, решено пока что придерживаться воскресного дня. Само

собой понятно, что явка для него обязательна, об этом и

напоминать ему не стоит. Был назван номер дома, куда ему

следовало явиться; дом находился на отдаленной улице в

предместье, где К. еще никогда не бывал.

Выслушав это сообщение, К., не отвечая, повесил трубку; он

сразу решил, что в воскресенье пойдет туда; процесс начинался,

предстояла борьба, и этот первый допрос должен был стать

последним.

Он в задумчивости стоял у телефона, когда сзади его

окликнул заместитель директора - ему надо было позвонить, а К.

стоял на дороге.

- Плохие новости? - небрежно спросил заместитель вовсе не

иэ любопытства, а просто чтобы К. отошел от телефона.

- Нет, нет, - сказал К. - посторонившись, но не уходя.

Заместитель директора взял трубку и, ожидая соединения,

сказал поверх трубки:

- Один вопрос, господин К. Не окажете ли вы мне честь

присоединиться в воскресенье к нашей компании на моей яхте?

Собирается большое общество, наверно, будут и ваши знакомые,

среди них, между прочим, и прокурор Гастерер. Вы придете?

Приходите непременно!

К. старался вникнуть в каждое слово заместителя директора.

Для него это было довольно важно, потому что приглашение

заместителя директора, с которым он не слишком ладил, означало

попытку примирения с его стороны и показывало, каким

незаменимым человеком стал в банке К. и как ценил его дружбу

или по крайней мере его нейтральное, беспристрастное отношение

второй по значению чиновник банка. И хотя это приглашение было

как бы вскользь брошено поверх телефонной трубки, оно звучало

несколько заискивающе. Но К. надо было унизить заместителя

директора еще больше, и он сказал:

- Благодарю вас! К несчастью, в воскресенье я занят, у

меня уже назначена встреча.

- Жаль, - сказал заместитель директора и заговорил по

телефону, его как раз соединили.

Разговор был длинный, но К. по рассеянности остался стоять

у аппарата. И только когда заместитель дал отбой, он

перепугался и, чтобы хоть немного объяснить свое неуместное

присутствие, сказал:

- Мне только что звонили, просили прийти в одно место, но

забыли сообщить, в какое время.

- А вы еще раз позвоните, - сказал заместитель директора.

- Да это неважно, - сказал К., тем самым сводя на нет свое

и без того нелепое объяснение.

Заместитель директора, уходя, бросил еще несколько фраз

совсем о другом. К. заставил себя ответить, но думал он в это

время главным образом о том, что лучше всего будет в

воскресенье пойти по вызову к девяти утра, так как по будням

все судебные учреждения начинают работать именно в это время.

Погода в воскресенье была плохая. К. чуть не проспал, он

страшно утомился, потому что до поздней ночи сидел в кафе, где

завсегдатаи устроили пирушку. Второпях, не давая себе времени

обдумать и привести в порядок все планы, составленные за

неделю, он оделся и, не позавтракав, помчался в указанное ему

предместье. И хотя глазеть по сторонам времени не было, но, как

ни странно, он увидал по дороге всех трех чиновников,

причастных к его делу, - и Рабенштейнера, и Куллиха, и

Каминера. Первые два проехали мимо него в трамвае, а Каминер

сидел на терраске кафе и как раз в ту минуту, когда К. пробегал

мимо, с любопытством перевесился через перила. Наверно, все

трое с удивлением смотрели, как бежит бегом их начальник.

Из какого-то упрямства К. не пожелал ехать, ему была

противна любая, даже самая ничтожная причастность посторонних к

его делам, не хотелось пользоваться ничьими услугами и тем

самым хотя бы в малейшей степени посвящать кого-то в эту

историю; и наконец, у него не было ни малейшей охоты унизить

себя перед следственной комиссией слишком большой

пунктуальностью. И все же он бежал бегом, чтобы по возможности

явиться точно в девять, хотя его даже не вызывали на

определенный час.

Он думал, что уже издали узнает дом по какому-нибудь

признаку, хотя не представлял себе, по какому именно, а может

быть, и по необычному оживлению у входа. Но, задержавшись в

начале Юлиусштрассе, на которой находился дом, куда его

вызвали, К. увидел по обе стороны улицы почти одинаковые

здания: высокие, серые, населенные беднотой доходные дома. В

это воскресное утро почти из всех окон выглядывали люди.

Мужчины без пиджаков курили, высунувшись наружу, или осторожно

и заботливо держали на подоконниках маленьких детей. На других

подоконниках громоздились постельные принадлежности, за

которыми мелькали растрепанные женские головы. Все

перекликались через улицу, и один такой окрик как раз над

головой К. вызвал взрыв смеха. По всей длинной улице на

одинаковых расстояниях в полуподвалах разместились бакалейные

лавочки, куда можно было спуститься по ступенька. Оттуда

входили и выходили хозяйки, останавливались на ступеньках,

болтали. Торговец фруктами расхваливал свой товар, задрав

голову к окнам, и чуть не сбил К. с ног своей тележкой, когда

они зазевались. Где-то убийственно завопил граммофон, как видно

уже отработавший свое в богатых кварталах.

К. прошел дальше по улочке медленным шагом, будто у него

времени сколько угодно; если следователь видит его из

какого-нибудь окна, значит он знает, что К. явился. Только что

пробило девять. Дом оказался довольно далеко, он был необычайно

длинный; особенно ворота были очень высокие и широкие.

Очевидно, они предназначались для фургонов, развозивших товар

по разным складам. Сейчас все склады во дворе были заперты, но

по вывескам К. узнал некоторые фирмы - его банк вел с ними

дела. Вопреки своему обыкновению он пристально разглядывал

окружающее, даже остановился у входа во двор. Неподалеку на

ящике сидел босоногий человек и читал газету. Двое мальчишек

качались на тачке. У колонки стояла болезненная девушка в

ночной кофточке, и, пока вода набиралась в кувшин, она не

сводила глаз с К. В углу двора между двумя окнами натягивали

веревку, на ней уже висело выстиранное белье. Внизу стоял

человек и, покрикивая, руководил работой.

К. пошел было к лестнице, чтобы подняться в кабинет

следователя, но остановился: кроме этой лестницы, со двора в

дом было еще три входа, а в глубине двора виднелся неширокий

проход во второй двор. К. рассердился, оттого что ему не

указали точнее, где этот кабинет; все-таки к нему отнеслись с

удивительным невниманием и равнодушием, и он решил, что заявит

об этом громко и отчетливо. Наконец он все же поднялся по

лестнице, мысленно повторяя выражение Виллема, одного из

стражей, что вина сама притягивает к себе правосудие, из чего,

собственно говоря, вытекало, что кабинет следователя должен

находиться именно на той лестнице, куда случайно поднялся К.

Подымаясь по лестнице, он все время мешал детям, игравшим

там, и они провожали его злыми взглядами. В другой раз, если

придется сюда идти, надо будет взять либо конфет, чтобы

подкупить их, либо палку, чтобы их отколотить, сказал он себе.У

второго этажа ему даже пришлось переждать, пока мячик докатится

донизу: двое мальчишек с хитроватыми лицами взрослых бандитов

вцепились в его брюки; стряхнуть их можно было только силой, но

К. боялся, что они завопят, если им сделать больно.

Все начиналось со второго этажа. Так как он нипочем не

решался спросить, где следственная комиссия, он тут же придумал

столяра Ланца - эта фамилия взбрела ему на ум, потому что так

звали капитана, племянника фрау Грубах, - и решил во всех

квартирах спрашивать, не тут ли проживает столяр Ланц, а под

этим предлогом попутно заглядывать в комнаты. Но оказалось, что

это можно сделать и без всякого предлога, потому что все двери

были открыты, дети вбегали и выбегали из комнат. Комнаты по

большей части были маленькие, с одним окном, там же шла

стряпня. Многие женщины на одной руке держали грудных

младенцев, а другой орудовали у плиты. Больше всех суетились

девчонки-подростки; казалось, что, кроме фартучков, на них

ничего нет. Во всех комнатах стояли разобранные кровати, везде

лежали люди - кто был болен, кто еще спал, а кто просто валялся

в одежде. В те квартиры, где двери были заперты, К. стучался и

спрашивал, не здесь ли живет столяр Ланц.

Чаще всего двери открывала женщина и, выслушав вопрос,

оборачивалась в комнату, к кому-то, лежащему на кровати:

- Вот господин спрашивает, где живет столяр Ланц?

- Столяр Ланц? - переспрашивал лежащий.

- Да, - отвечал К., хотя уже видел, что никакой

следственной комиссии здесь нет и делать ему тут больше нечего.

Многие решали, что для К. очень важно отыскать столяра

Ланца, долго думали, называли столяра с другой фамилией, не

Ланц, или с фамилией, лишь отдаленно звучащей как "Ланц",

расспрашивали и соседей, провожали К. до какой-нибудь дальней

двери, где, по их мнению, такой человек мог снимать угол или

где кто-нибудь лучше знал жильцов, чем они сами. В конце концов

К. уже ничего не приходилось спрашивать, его и так затаскали по

всем этажам. Он уже сожалел о своей выдумке, показавшейся ему

сначала такой удачной. Перед шестым этажом он решил прекратить

поиски, попрощался с приветливым молодым рабочим, который хотел

провести его еще дальше, и стал спускаться. Но тут же,

раздраженный бессмысленностью всей этой процедуры, он снова

поднялся и постучал в первую дверь на шестом этаже. Первое, что

он увидел в маленькой комнате, были огромные стенные часы,

показывавшие десять часов.

- Здесь живет столяр Ланц? - спросил он.

- Проходите! - ответила молодая женщина с блестящими

черными глазами - она стирала в корыте детское белье и мокрой

рукой показала на открытую дверь соседней комнаты.

К. сперва подумал, что попал на собрание. Толпа самых

разных людей - никто из них не обратил на него внимания -

наполняла средней величины комнату с двумя окнами, обнесенную

почти у самого потолка галереей, тоже переполненной людьми;

стоять там можно было, только согнувшись, касаясь головой и

спиной потолка. К. стало душно, он вышел из комнаты и сказал

молодой женщине, которая, очевидно, не так его поняла:

- Я спрашивал столяра, некоего Ланца.

- Да, - сказала молодая женщина, - пройдите, пожалуйста,

туда!

Может быть, К. и не последовал бы за ней, но она подошла к



нему, взялась за ручку двери и сказала:

- Мне придется запереть за вами, больше никого впускать

нельзя.

- Вполне разумно, - отвечал К., - там и без того



переполнено. - Но все-таки он опять пошел в ту комнату.

Двое мужчин разговаривали у самой двери: один шевелил

обеими руками, словно считая деньги, другой пристально смотрел

ему в глаза; между ними вдруг протянулась чья-то ручонка и

схватила К. Это был маленький краснощекий мальчик.

- Пойдемте, пойдемте! - сказал он.

К. дал себя повести через густую толпу - оказалось, что в

ней все-таки был узкий проход, который, по всей вероятности,

разделял людей на две группы; за это говорило и то, что К. не

видел в первых рядах ни одного лица: все стояли, повернувшись

спиной к проходу и обращаясь только к своей группе. Почти все

были в черном, в старых, свободно и длинно свисавших

праздничных сюртуках. Только эта одежда сбивала с толку К.,

иначе он решил бы, что попал на районное собрание какой-то

политической организации.

В другом конце зальца, куда привели К., на очень низких,

тоже переполненных подмостках стоял наискось небольшой столик,

и за ним, у самого края подмостков, сидел маленький пыхтящий

толстячок - он, громко хохоча, переговаривался с человеком,

стоящим за ним, - тот подымал руку вверх, словно кого-то

передразнивая. Мальчику, который привел К., стоило большого

труда доложить о нем. Дважды, подымаясь на цыпочки, он пытался

что-то сообщить, но человек в кресле не обращал на него

внимания. И только когда один из стоявших на подмостках людей

указал ему на мальчика, он обернулся к нему и, нагнувшись,

выслушал его тихий доклад. Он сразу вынул часы и быстро

взглянул на К.

- Вы должны были явиться ровно час и пять минут тому

назад,

- сказал он.



К. хотел что-то ответить, но не успел: едва тот кончил

фразу, как в правой половине зала поднялся общий гул.

- Вы должны были явиться ровно час и пять минут тому

назад,


- повысив голос повторил толстяк и торопливо посмотрел вниз.

Толпа загудела еще громче, но, так как толстяк больше

ничего не сказал, гул постепенно стих. В зальце стало гораздо

тише, чем когда К. вошел. Только на галерее люди еще

обменивались замечаниями. Насколько можно было разглядеть в

полутьме, в пыли и в чаду, они были хуже одеты, чем люди внизу.

Многие принесли с собой подстилки и просунули их между головой

и потолком комнаты, чтобы не натереть кожу до крови.

К. решил больше наблюдать, чем говорить, поэтому он не

стал оправдываться, а только сказал:

- Пусть я и опоздал, но ведь я уже тут.

В правой половине толпа зааплодировала. Как их легко

расположить к себе, подумал К. Его только смущала тишина во

второй половине, сразу за его спиной, - оттуда раздались

единичные хлопки. Он подумал, как бы ему сказать что-нибудь,

такое, чтобы расположить к себе всех сразу, а если это

невозможно, то хотя бы временно завоевать и вторую половину

публики.


- Да, - сказал человек на подмостках, - но теперь я уже не

обязан вас допрашивать... - И снова гул, на этот раз по

недоразумению, потому что тот жестом остановил ропот внизу и

продолжал: - ...и только в виде исключения я сегодня пойду на

это. Но больше опозданий быть не должно. А теперь подойдите.

Кто-то соскочил с подмостков, чтобы освободить место для

К., и он поднялся туда. Он стоял, прижатый к столу вплотную, а

за ним так густо толпились люди, что приходилось

сопротивляться, иначе он столкнул бы с подмостков столик

следователя, а то и его самого.

Однако следователь ничуть не беспокоился, наоборот, он

удобно откинулся в кресле и, закончив разговор со стоящим сзади

человеком, взял маленькую записную книжку - единственное, что

лежало перед ним на столе. Книжка походила на школьную тетрадь

и от частого перелистывания совершенно растрепалась.

- Значит, так, - проговорил следователь и скорее

утвердительно, чем вопросительно, сказал К.: - Вы маляр?

- Нет, - сказал К., - я старший прокурист крупного банка.

В ответ на его слова вся группа справа стала хохотать, да

так заразительно, что К. и сам расхохотался. Люди хлопали себя

по коленкам, их трясло, как в припадке неукротимого кашля.

Смеялся даже кто-то на галерее. Следователя это ужасно

рассердило, но, очевидно, он был бессилен против людей внизу и

попытался отыграться на галерке; вскочил, погрозил наверх

кулаком, и его брови, незаметные на первый взгляд, вдруг

сдвинулись на переносице, густые, черные и косматые.

Но левая половина зала все еще безмолвствовала. Люди

стояли рядами, лицом к подмосткам, и с одинаковым спокойствием

слушали и разговор наверху, и шум группы справа; они даже не

реагировали, когда некоторые из их группы время от времени

переходили в другую. Но левая группа, хотя и не такая

многочисленная, как правая, в сущности тоже никакого веса не

имела, однако в ней было что-то значительное благодаря ее

полному спокойствию. И когда К. начал говорить, ему показалось

что они с ним соглашаются.

- Ваш вопрос, господин следователь, не маляр ли я, вернее,

не вопрос, а ваше безоговорочное утверждение характерно для

всего разбирательства дела, начатого против меня. Вы можете

возразить, что никакого разбирательства еще нет, и будете

вполне правы, потому что разбирательство может считаться

таковым, только если я его признаю. Хорошо, на данный момент я,

так и быть, его признаю, разумеется исключительно из

снисхождения к вам. Тут только и можно проявить снисхождение,

если вообще обращать внимание на все, что происходит.

К. умолк и оглянул зал. Говорил он резко, куда резче, чем

намеревался, но сказал все правильно. И, несомненно, он

заслужил одобрение тех или других, но все затихли, явно

дожидаясь в напряжении, что будет дальше, и, может быть, эта

тишина таила в себе взрыв, который положил бы конец всему. Но

тут некстати отворилась дверь, и в зал вошла молоденькая

прачка, очевидно кончившая свою работу, и, хотя она старалась

идти как можно осторожнее, многие обратили на нее взгляды. Но

К. искренне обрадовался, взглянув на следователя; казалось,

слова К. задели его за живое. Он слушал стоя, а встал он до

этого, чтобы утихомирить галерею. Теперь, в наступившей паузе,

он начал медленно опускаться в кресло, словно хотел сесть

незаметно. И, наверно, чтобы не выдавать волнения, он снова

взялся за свою тетрадочку.

- Ничего вам не поможет, - продолжал К., - и тетрадочка

ваша, господин следователь, только подтверждает мои слова.

Довольный тем, что в зале слышен только его собственный

спокойный голос, К. даже осмелился без околичностей взять у

следователя его тетрадку и кончиками пальцев, словно брезгуя,

поднять за один из серединных листков так, что с обеих сторон

свисали мелко исписанные, испачканные и пожелтевшие странички.

- И это называется следственной документацией! - сказал он

и небрежно уронил тетрадку на стол. - Можете спокойно читать ее

и дальше, господин следователь, такого списка грехов я никак не

страшусь, хоть и лишен возможности с ним ознакомиться, потому

что иначе, как двумя пальцами, я до него не дотронусь, в руки я

его не возьму. - И то, что следователь торопливо подхватил

тетрадку, когда она упала на стол,тут же попытался привести ее

в порядок и снова углубился в чтение, могло быть только

сознанием глубокого унижения, по крайней мере, так это

воспринималось.

Снизу на К. пристально смотрели люди из первого ряда, и он

невольно стал всматриваться в их лица. Все это были немолодые

мужчины, некоторые даже с седыми бородами. Может быть, они все

решали и могли повлиять на остальных, - те настолько безучастно

отнеслись к унижению следователя, что не вышли из оцепенения, в

которое их привела речь К.

- То, что со мной произошло, - продолжал К. уже немного

тише, пристально вглядываясь в лица стоявших в первом ряду,

отчего его речь звучала несколько сбивчиво, - то, что со мной

произошло, всего лишь частный случай, и сам по себе он значения

не имеет,так как я не слишком принимаю все это к сердцу, но

этот случай - пример того, как разбираются дела очень и очень

многих. И тут я заступаюсь за них, а вовсе не за себя.

К. невольно повысил голос. Кто-то, высоко подняв руки,

зааплодировал и крикнул: "Браво! Так и надо! Браво! - и еще

раз: Браво!"

Кто-то из стоявших впереди в задумчивости теребил бороду,

но ни один не обернулся на этот возглас. К. и сам не придал ему

значения, хотя несколько ободрился; он даже не считал нужным,

чтобы ему аплодировала вся аудитория, достаточно, если все

присутствующие хотя бы задумаются над тем, что происходит, и

если хоть некоторых удастся убедить и перетянуть на свою

сторону.


- Я не стремлюсь к ораторским успехам, - сказал К. в ответ

на свои мысли, - да это и не в моих возможностях. Господин

следователь, наверно, говорит куда лучше меня, ведь этого

требует его профессия. Я хочу только одного - открыто обсудить

открытое нарушение законов. Посудите сами: дней десять тому

назад я был арестован. Впрочем, самый этот факт мне только

смешон, но не о том речь. Рано утром меня захватили врасплох,

еще в кровати; возможно, что был отдан приказ - судя по словам

следователя, это не исключено - арестовать некоего маляра,

такого же невинного человека, как и я, но выбор пал на меня.

Соседнюю со мной комнату заняла стража - два грубияна. Будь я

даже опасным разбойником, и то нельзя было бы принять больше

предосторожностей. Кроме того, эти люди оказались вконец

развращенными мошенниками, они наболтали мне с три короба,

вымогали взятку, собирались под каким-то предлогом выманить у

меня белье и платье, требовали денег, обещая принести мне

завтрак, а перед этим на моих глазах нагло уничтожили мой

собственный завтрак. Но этого мало. Меня провели в третью

комнату к их инспектору. В этой комнате живет дама, которую я

глубоко уважаю, и я должен был смотреть, как из-за меня, хотя и

не по моей вине, эту комнату в какой-то мере оскверняло

присутствие стражи с инспектором. Нелегко было сохранить

спокойствие. Но я сдержался и спросил этого инспектора

совершенно спокойно - будь он здесь, он мог бы вам это

подтвердить, - почему я арестован. И что же ответил этот

инспектор? Как сейчас вижу его перед собой: сидит в кресле

вышеупомянутой дамы как воплощение тупейшего высокомерия.

Господа, по существу он ничего мне не ответил; может быть, он

действительно ничего не знал, просто он меня арестовал и на

этом успокоился. Более того, он вызвал в комнату этой дамы трех

низших служащих из моего банка, которые занимались тем, что

рылись в фотографиях, принадлежавших даме, и привели их в

полный беспорядок. Разумеется, присутствие этих служащих

преследовало еще одну цель, а именно: так же как моя квартирная

хозяйка и ее прислуга, они должны были распространить известие

о моем аресте, чтобы повредить моей репутации, а главное -

подорвать мое положение в банке. Но из этого ничего, абсолютно

ничего не вышло; даже моя квартирная хозяйка, совершенно

простая женщина, - назову вам с уважением ее имя: фрау Грубах,

- так вот, даже у фрау Грубах хватило благоразумия понять, что

такой арест имеет не больше значения, чем драка уличных

мальчишек на мостовой. Повторяю, для меня это было только

неприятностью, которая вызвала мимолетное раздражение, но ведь

последствия могли быть куда хуже, не так ли?

Тут К. остановился и посмотрел на молчаливого следователя

-ему показалось, что тот глазами делает знак кому-то из стоящих

внизу. К. улыбнулся и сказал:

- Только что господин следователь, сидящий рядом, подал

кому-то из вас тайный знак. Значит, среди вас есть люди,

которыми он дирижирует отсюда, со своего места. Не знаю, должен

ли его знак вызвать свистки или аплодисменты, и тем, что я

заранее открываю их сговор, я совершенно сознательно выражаю

пренебрежение к этим знакам. Мне в высшей степени безразлично,

что они значат, и я могу дать господину следователю право в

открытую командовать своими наемниками там, внизу, причем не

тайными знаками, а вслух, словами; пусть он прямо говорит:

"Свистите!", а в другой раз, если надо: "Хлопайте!"

От смущения или от нетерпения следователь заерзал на

стуле. Человек, который стоял сзади и разговаривал с ним

раньше, снова наклонился к нему, то ли чтобы просто его

подбодрить, то ли подать ему ценный совет. Внизу люди

переговаривались, негромко, но оживленно. Обе группы, которые

поначалу как будто расходились во мнениях, теперь смешались;

одни показывали пальцем на К., другие

- на следователя.

Густой чад, наполнявший комнату, действовал удручающе, он

мешал рассмотреть даже стоявших поодаль. Особенно трудно было

посетителям на галерее, им приходилось, робко косясь на

следователя, сверху потихоньку расспрашивать участников

собрания, чтобы разобрать, в чем дело. Им отвечали так же тихо,

прикрываясь ладонью.

- Сейчас я кончаю, - сказал К. и, так как звонка на столе

не было, стукнул по столу кулаком; следователь и его советчик в

испуге отшатнулись друг от друга. - Меня все это дело не

касается, поэтому я сужу о нем спокойно, а вам всем будет

весьма полезно меня выслушать - конечно, при условии, что вы

как-то заинтересованы в этом предполагаемом судебном деле.

Причем обсуждение того, что я вам излагаю, прошу отложить, так

как времени у меня нет, и я скоро уйду.

Тотчас наступила тишина, настолько К. сумел овладеть

аудиторией. Уже никто не перекрикивал других, как вначале,

никто одобрительно не хлопал. Казалось, все уже в чем-то

убедились или готовы убедиться.

- Нет сомнения,- очень тихо заговорил К., его радовало

напряженное внимание всей аудитории, и в тишине рождался гул,

который его подбадривал больше самых восторженных

аплодисментов, - нет сомнения, что за всем судопроизводством,

то есть в моем случае за этим арестом и за сегодняшним

разбирательством, стоит огромная организация. Организация эта

имеет в своем распоряжении не только продажных стражей,

бестолковых инспекторов и следователей, проявляющих в лучшем

случае похвальную скромность, но в нее входят также и судьи

высокого и наивысшего ранга с бесчисленным, неизбежным в таких

случаях штатом служителей, писцов, жандармов и других

помощников, а может быть, даже и палачей - я этого слова не

боюсь. А в чем смысл этой огромной организации, господа? В том,

чтобы арестовывать невинных людей и затевать против них

бессмысленный и по большей части - как, например, в моем случае

- безрезультатный процесс. Как же тут, при абсолютной

бессмысленности всей системы в целом, избежать самой страшной

коррупции чиновников? Это недостижимо, тут даже самый высокий

судья не останется честным. Потому и стража пытается красть

одежду арестованных, потому их инспектора и врываются в чужие

квартиры, потому и невиновные вместо допроса должны позориться

перед целым собранием. Стража рассказывала мне о складах, где

хранятся вещи арестованных; хотелось бы мне взглянуть на эти

склады, где гниет заработанное честным трудом имущество

арестованных, если только его не расхищают воры-служители.

Но тут речь К. была прервана воплями иэ дальнего угла. Он

затенил глаза рукой, чтобы лучше видеть, - от мутного света чад

в комнате казался белесым и слепил глаза. Виной была прачка;

уже при ее появлении К. понял, что она непременно помешает. Но

виновата она сейчас или нет, сказать было трудно. К. видел

только, что какой-то мужчина увлек ее в угол у дверей и там

крепко прижал к себе. Однако вопила не она, а этот мужчина, он

широко разинул рот и уставился в потолок. Вокруг них столпились

те посетители галереи, что стояли поближе; они, как видно,

пришли в восторг оттого, что это происшествие нарушило

серьезность, которую К. внес в собрание. Под первым

впечатлением он чуть не бросился туда, решив, что и все

остальные захотят сразу навести порядок и хотя бы выставить эту

пару из зала, но первые ряды перед ним плотно сомкнулись, никто

не тронулся с места, никто не пропускал К. Напротив, ему

помешали: старики выставили руки вперед, и чья-то рука -

обернуться ему было некогда - вцепилась сзади в его воротник.

К. уже не думал об этой паре; ему показалось, что у него

отнимают свободу, что его и в самом деле арестовали, и он,

вырвавшись, соскочил с подмостков. Теперь он очутился лицом к

лицу с толпой. Неужели он неправильно оценил этих людей?

Неужели он слишком понадеялся на воздействие своей речи? Неужто

все они притворялись, а теперь, когда близилась развязка, им

притворяться надоело? И какие лица окружали его! Маленькие

черные глазки шныряли по сторонам, щеки свисали мешками, как у

пьяниц, жидкие бороды жестко топорщились; казалось, запустишь в

них руку - и покажется, будто только скрючиваешь пальцы

впустую, под ними - ничего. А из-под бород - и для К. это было

настоящим открытием - просвечивали на воротниках знаки различия

разной величины и цвета. И куда ни кинь глазом - у всех были

эти знаки. Значит, все эти люди были заодно, разделение на

правых и левых было только кажущимся, а когда К. внезапно

обернулся, он увидел те же знаки различия на воротнике

следователя - тот, сложив руки на коленях, спокойно смотрел

вниз.

- Вот оно что! - крикнул К. и взметнул руки кверху -



внезапное прозрение требовало широкого жеста. - Значит, все вы

чиновники! Теперь я вижу, все вы - та самая продажная свора,

против которой я выступал, вы пробрались сюда разнюхивать,

подслушивать, разделились для видимости на группы, аплодировали

мне, чтобы меня испытать, хотели узнать, можно ли сбить с толку

невинного человека! Что ж, надеюсь, вы тут пробыли не без

пользы для себя: либо вы посмеялись над тем, что от таких, как

вы, ждали защиты невиновного, либо... Пусти меня, не то ударю!

-крикнул К. какому-то дрожащему старикашке, который придвинулся

к нему особенно близко, - ...либо вы все-таки чему-то

научились. А засим пожелаю вам удачи на вашем служебном

поприще.


Он схватил свою шляпу, лежащую на краю стола, и прошел к

выходу при полном и недоуменном молчании присутствующих. Но,

очевидно, следователь опередил К., он уже ждал его у дверей.

- Одну минуту! - сказал он. К. остановился и, уже взявшись

за ручку, вперил глаза не в следователя, а в дверь. - Я только

хотел обратить ваше внимание, - сказал следователь, - что

сегодня вы, вероятно сами того не сознавая, лишили себя

преимущества, которое в любом случае дает арестованному допрос.

К. расхохотался, все еще глядя на дверь.

- Вот мразь! - крикнул он. - Ну и сидите с вашими

допросами! - И, открыв дверь, он побежал вниз по лестнице.

За ним послышался шум - видимо, собрание опять оживилось и

затеяло что-то вроде ученой дискуссии, обсуждая все, что

произошло.




1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


База данных защищена авторским правом ©refedu.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница