Конец формы Франц Кафка. Процесс 1925



страница7/12
Дата30.04.2016
Размер2.94 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

Глава седьмая. АДВОКАТ. ФАБРИКАНТ. ХУДОЖНИК


Как-то в зимнее утро - за окном, в смутном свете, падал

снег, - К. сидел в своем кабинете, до предела усталый, несмотря

на ранний час. Чтобы оградить себя хотя бы от взглядов низших

служащих, он велел курьеру никого к нему не впускать, так как

он занят серьезной работой. Но вместо того, чтобы приняться за

дело, он беспокойно ерзал в кресле, медленно передвигая

предметы на столе, а потом помимо воли опустил вытянутую руку

на стол, склонил голову и застыл в неподвижности.

Мысль о процессе уже не покидала его. Много раз он

обдумывал, не лучше ли было бы составить оправдательную записку

и подать ее в суд. В ней он хотел дать краткую автобиографию и

сопроводить каждое сколько-нибудь выдающееся событие своей

жизни пояснением - на каком основании он поступал именно так, а

не иначе, одобряет ли он или осуждает этот поступок со своей

теперешней точки зрения и чем он может его объяснить.

Преимущества такой оправдательной записки перед обычной

защитой, какую сможет вести и без того далеко не безупречный

адвокат, были несомненны. К тому же К. и не знал, что

предпринимает адвокат: ничего особенного он, во всяком случае,

не делал, вот уже больше месяца он не вызывал его к себе, да и

все предыдущие их переговоры не создали у К. впечатления, будто

этот человек способен чего-то добиться для него. Прежде всего,

адвокат почти ни о чем его не расспрашивал. А ведь вопросов

должно было возникнуть немало. Главное - поставить вопросы. У

К. было такое ощущение, что он и сам мог бы задать множество

насущных вопросов. А этот адвокат, вместо того чтобы

спрашивать, либо что-нибудь рассказывал сам, либо молча сидел

против К., перегнувшись через стол, очевидно по недостатку

слуха, теребил бороду, глубоко запуская в нее пальцы, и глядел

на ковер - возможно, даже прямо на то место, где в тот раз К.

лежал с Лени. Время от времени он читал К. всякие пустячные

наставления, словно малолетнему ребенку. За эти бесполезные и к

тому же прескучные разговоры К. твердо решил не платить ни

гроша при окончательном расчете. А потом адвокат, очевидно

считая, что К. уже достаточно смирился, снова начинал его

понемножку подбадривать. Судя по его рассказам, он уже выиграл

не один такой процесс - многие из них хоть и были не так

серьезны по существу, как этот, но на первый взгляд казались

куда безнадежнее. Отчеты об этих процессах лежат у него тут, в

ящике, - при этом он постукивал по одному из ящиков стола, - но

показать эти записи он, к сожалению, не может, так как это

служебная тайна. Однако большой опыт, приобретенный им в ходе

этих процессов, безусловно, пойдет на пользу К. Разумеется, он

уже начал работать, и первое ходатайство уже почти готово. Оно

чрезвычайно важно, так как первое впечатление, которое

производит защита, влияет на ход всего судопроизводства. К

сожалению, - и об этом он должен предупредить К., - иногда

случается так, что первые жалобы суд вообще не рассматривает.

Их просто подшивают к делу и заявляют, что предварительные

допросы, а также наблюдение за обвиняемым гораздо важнее. А

если проситель настаивает, то ему говорят, что перед

окончательным решением суда, когда будут собраны все материалы,

включая, разумеется, и все документы, первое ходатайство защиты

тоже будет рассмотрено. К сожалению, и это может оказаться не

так, потому что первую жалобу обычно куда-то закладывают или

даже совсем теряют, а если она и сохраняется, то, по дошедшим

до адвоката слухам, ее все равно никто, по-видимому, не читает.

Все это достойно сожаления, но отчасти может быть и оправдано.

К. должен принять во внимание, что все разбирательство ведется

негласно; конечно, если суд найдет нужным, оно ведется гласно,

но обычно закон гласности не предписывает. Вследствие этого все

судебные документы, особенно обвинительный акт, ни обвиняемому,

ни его защитнику недоступны, так что в общем они либо совсем не

знают, либо знают очень смутно, насчет чего именно направлять

первое ходатайство, поэтому в нем только случайно может

содержаться что-нибудь, имеющее значение для дела. А

по-настоящему точные и доказательные ходатайства можно

выработать только позже, когда по ходу следствия и допросов

обвиняемого можно будет яснее увидеть отдельные пункты

обвинения и их обоснование или хотя бы построить какие-то

догадки. Вести при таких условиях защиту, конечно, весьма

невыгодно и затруднительно. Но и это делается намеренно. Дело в

том, что суд, собственно говоря, защиту не допускает, а только

терпит ее, и даже вопрос о том, возможно ли истолковать

соответствующую статью закона в духе такой терпимости, тоже

является спорным. Потому-то, строго говоря, нет признанных

судом адвокатов, а все выступающие перед этим судом в качестве

защитников, в сущности, являются подпольными адвокатами.

Разумеется, это очень унижает все сословие, и когда К. в

следующий раз попадет в канцелярию суда, он для ознакомления с

этой стороной вопроса может осмотреть адвокатскую комнату.

Можно предположить, что его в высшей степени напугает общество,

которое там собирается. Уже одно то, что им предоставлена

тесная, низкая комната, говорит о презрении, какое суд питает к

этим людям. Освещается помещение только через небольшой люк,

расположенный на такой высоте, что если хочешь выглянуть, то

тебе в нос не только сразу ударяет дым, но и прямо в лицо летит

сажа из камина, расположенного тут же; нет, надо еще найти

кого-нибудь из коллег, кто подставил бы тебе спину. А в полу

этой комнаты - и это еще один пример того, в каком виде она

содержится, - в полу уже больше года как появилась дыра, не

такая большая, чтобы туда мог провалиться человек, но

достаточно широкая, чтобы туда попасть всей ногой. Эта

адвокатская комната расположена на втором чердаке; значит, если

чья-нибудь нога попадает в эту дыру, она свисает вниз и

болтается над первым чердаком, над тем самым проходом, где

сидят в ожидании клиенты.

Неудивительно, что в адвокатских кругах такое положение

вещей считают, мягко говоря, позорным. Жалобы по начальству

никаких результатов не дают, однако адвокатам строжайше

запрещено делать какой-либо ремонт помещения за свой счет.

Впрочем, и это отношение к адвокатам вполне обосновано. Защиту

вообще хотят, насколько возможно, отстранить, вся ставка

делается на самого обвиняемого. Точка зрения, в сущности

неплохая, но было бы чрезвычайно ошибочным делать вывод, что в

этом суде адвокаты обвиняемым не нужны. Напротив, ни в каком

другом суде нет такой настоятельной необходимости в адвокатах.

Дело в том, что все судопроизводство является тайной не только

для общественности, но и для самого обвиняемого. Разумеется,

только в тех пределах, в каких это возможно, но возможности тут

неограниченные. Ведь и обвиняемый не имеет доступа к судебным

материалам, а делать выводы об этих материалах на основании

допросов весьма затруднительно, особенно для самого

обвиняемого, который к тому же растерян и обеспокоен всякими

другими отвлекающими его неприятностями. Вот тут-то и

вмешивается защита. Вообще-то защитников на допросы не

допускают, поэтому им надо сразу после защиты, по возможности

прямо у дверей кабинета следователя, выпытать у обвиняемого, о

чем его допрашивали, и из этих, часто уже весьма путаных,

показаний отобрать все, что может быть полезно для защиты. Но и

это не самое главное, потому что таким путем можно узнать очень

мало, хотя и тут, как везде, человек дельный, конечно, узнает

больше других. Но самым важным остаются личные связи адвоката,

в них-то и кроется основная ценность защиты. Разумеется, К. уже

по собственному опыту убедился, что организация судебного

аппарата на низших ступенях не вполне совершенна, что там много

нерадивых и продажных чиновников, из-за чего в строго замкнутой

системе суда появляются бреши. В них-то по большей части и

протискиваются всякие адвокаты, тут идет и подслушивание и

подкуп, а бывали, по крайней мере в прежние времена, и

похищения судебных актов. Не приходится отрицать, что этими

способами на время достигались иногда поразительно

благоприятные для подсудимого результаты, и мелкие адвокатишки

обычно бахвалятся этим, привлекая новую клиентуру, но на

дальнейший ход процесса все это никак не влияет или даже влияет

плохо. По-настоящему ценными являются только честные личные

знакомства, главным образом с высшими чиновниками; конечно,

речь идет хоть и о высших чиновниках, но низшей категории.

Только так и можно повлиять на ход процесса - сначала

исподволь, а потом все более и более заметно. Но это доступно

лишь немногим адвокатам, и тут К. повезло: выбор он сделал

правильный. Пожалуй, только у двух-трех адвокатов есть такие

связи, как у него, у доктора Гульда. Таким, как он, разумеется,

нет дела до той компании из адвокатской комнаты, никакого

отношения к ним он не имеет. Тем тесней его связи с судейскими

чиновниками. Ему, доктору Гульду, вовсе и не нужно ходить в

суд, околачиваться у дверей следственных органов, ждать

случайного появления чиновников и, в зависимости от их

настроения, добиваться успеха, почти всегда только кажущегося,

а иногда и ничего не добиться. Нет - К. сам это видел, -

чиновники, и даже весьма высокого ранга, сами приходят сюда,

охотно делятся сведениями либо открыто, либо так, что легко

можно догадаться, обсуждают следующие этапы процесса; более

того, в отдельных случаях они даже дают себя переубедить и

охотно становятся на вашу точку зрения. Правда, именно в этом

им особенно доверять не следует - даже если они определенно

высказывают благоприятные для защиты намерения, - ибо вполне

возможно, что отсюда они отправятся прямо в канцелярию и к

следующему же заседанию продиктуют прямо противоположное

заключение для обвиняемого, гораздо более суровое, чем то

первоначальное заключение, от которого они, по их утверждению,

отказались начисто. Против этого, конечно, обороняться трудно,

ведь то, что сказано с глазу на глаз, так и остается сказанным

с глазу на глаз и открыто обсуждаться не может, даже если бы

защита не стремилась сохранить благорасположение данного лица.

С другой же стороны, вполне правильно, что эти лица связываются

с защитой

- разумеется, только с защитой компетентной, и делают они это

отнюдь не из одного человеколюбия или дружественных чувств, а

отчасти и ради собственной выгоды. Тут-то и ощущается

недостаток судебного устройства, которое с самого начала

предписывает секретность в делах. Чиновникам не хватает связи с

населением; правда, для обычных, средних процессов они хорошо

осведомлены, и такие процессы идут гладко сами по себе, словно

по рельсам, их надо только изредка подталкивать. А вот в очень

простых случаях, а также в случаях очень сложных они совершенно

беспомощны: из-за того, что они всегда безоговорочно скованы

законами, у них нет понимания человеческих взаимоотношений, а

это страшно затрудняет ведение таких дел. Тут-то они и приходят

просить совета у адвоката, а за ними идет курьер с теми

протоколами, которые обычно хранятся в тайне. Вон у того окна,

глядя на улицу с истинной грустью, сиживали господа, каких тут

меньше всего можно было бы ждать, а в это время адвокат изучал

документы у своего стола, чтобы подать им разумный совет.

Именно в таких обстоятельствах становилось виднее всего,

насколько серьезно эти господа относятся к своей профессии и в

какое отчаяние их приводят препятствия, непреодолимые по самой

своей природе. Надо им отдать справедливость, положение у них и

без того сложное, и службу эту никак нельзя назвать легкой.

Ступени и ранги суда бесконечны и неизвестны даже посвященным.

А все судопроизводство в общем является тайной и для низших

служащих, оттого они почти никогда не могут проследить

дальнейший ход тех данных, которые они обрабатывают, оттого и

судебное дело предстает перед ними только на их уровне, и они

часто сами не знают, откуда оно пришло, и не получают никаких

сведений, куда же оно пойдет дальше. Таким образом, знания,

которые можно было бы почерпнуть на различных стадиях из этого

процесса, а также из окончательного заключения и его

обоснования, ускользают от этих чиновников. Они имеют право

заниматься только той частью дела, какая выделена для них

законом, и обычно знают о дальнейшем ходе вещей, то есть о

результатах своей работы, еще меньше, чем защита, которая, как

правило, связана с обвиняемым до конца процесса. Значит, и в

этом отношении защитник может дать им весьма ценные сведения. И

если К. все это учтет, то он вряд ли станет удивляться

раздражительности чиновников, которая часто проявляется по

отношению к клиентам в чрезвычайно обидной форме - впрочем,

каждый это испытывает на себе. Все чиновники раздражены, даже

когда кажутся внешне спокойными. И от этого, разумеется, больше

всего страдают мелкие адвокаты. Рассказывают, например,

следующую историю, удивительно похожую на правду. Один старый

чиновник, добрый, смирный человек, целые сутки изучал трудное

дело, к тому же чрезвычайно запутанное из-за вмешательства

адвокатов, - усерднее таких чинуш никого не найти. Уже к утру,

проработав двадцать четыре часа без видимых результатов, он

подошел к входной двери, спрятался за ней и каждого адвоката,

который пытался войти, сбрасывал с лестницы. Адвокаты собрались

на лестничной площадке и стали советоваться, что им делать. С

одной стороны, они не имеют права требовать, чтобы их впустили,

значит, жаловаться на этого чиновника по начальству они не

могут, а кроме того, как уже говорилось, они должны

остерегаться и не раздражать чиновников зря. С другой же

стороны, каждый проведенный вне суда день для них потерян, и

проникнуть туда им очень важно. В конце концов они договорились

измотать старичка. Стали посылать наверх одного адвоката за

другим, те взбегали по лестнице и давали себя сбрасывать оттуда

при довольно настойчивом, но, разумеется, пассивном

сопротивлении, а внизу их подхватывали коллеги. Так

продолжалось почти целый час, и тут старичок, уже сильно

уставший от ночной работы, совсем сдал и ушел к себе в

канцелярию. Стоявшие внизу сначала не поверили и послали одного

из коллег наверх взглянуть, действительно ли за дверью никого

нет. И только тогда они все поднялись наверх и, должно быть, не

посмели даже возмутиться. Ведь адвокат - а даже самый ничтожный

из них хоть отчасти представляет себе все обстоятельства -

никогда не пытается ввести в судопроизводство какие бы то ни

было изменения или улучшения, в то время как почти каждый

обвиняемый, даже какой-нибудь недоумок, при первом же

соприкосновении с процессом начинает думать, какие бы

предложения внести, чтобы улучшить постановку дела, и часто

тратит на это время и силы, которые можно было бы с гораздо

большей пользой употребить на что-либо иное. Единственно

правильное - это примириться с существующим порядком вещей. И

если бы даже человек был в силах исправить какие-то отдельные

мелочи, что является нелепым заблуждением, то в лучшем случае

он чего-то добился бы для хода будущих процессов, но себе

самому он только нанес бы непоправимый вред, привлекая внимание

и особую мстительность чиновников.Главное - не привлекать

внимания! Держаться спокойно, как бы тебе это ни претило!

Попытаться понять, что суд - этот грандиозный организм - всегда

находится, так сказать, в неустойчивом равновесии, и, если ты

на своем месте самовольно что-то нарушишь, ты можешь у себя же

из-под ног выбить почву и свалиться в пропасть, а грандиозный

организм сам восстановит это небольшое нарушение за счет

чего-то другого - ведь все связано между собой - и останется

неизменным, если только не станет, что вполне вероятно, еще

замкнутее, еще строже, еще бдительнее и грознее. Лучше

предоставить всю работу адвокату и не мешать ему. Конечно,

упреки никому на пользу не идут, особенно если нельзя человеку

растолковать, за что его упрекают и в чем винят, но все-таки

следует сказать, что К. чрезвычайно навредил делу тем, как он

вел себя при директоре канцелярии. Видимо, придется вычеркнуть

этого влиятельнейшего человека иэ списка тех, у кого можно было

бы чего-то добиться для К. Теперь он нарочно пропускает мимо

ушей даже мимолетные упоминания о процессе. В некоторых

отношениях эти чиновники - сущие дети. Иногда какие-нибудь

пустяки - впрочем, поведение К., к сожалению, нельзя отнести к

этой категории - так обижают их, что они перестают

разговаривать даже с лучшими своими друзьями, отворачиваются от

них при встрече и везде, где только можно, действуют им

наперекор. И вдруг, совершенно неожиданно, без всяких

оснований, их может рассмешить какая-нибудь глупая шутка, на

которую решаешься только оттого, что все кажется безнадежным, и

тут снова настает полное примирение. С ними общаться и трудно и

легко, никаких правил тут не существует. Иногда просто диву

даешься, как это одной человеческой жизни хватает на то, чтобы

овладеть всеми теми знаниями, которые дают возможность работать

хотя бы с некоторым успехом. Правда, бывают, как, впрочем, и у

всех, мрачные дни, когда думаешь, что ни малейших успехов не

достиг, и кажется, будто хорошо кончились только те процессы, в

которых благополучный исход был предопределен с самого начала,

без всякой посторонней помощи, а все остальные проиграны,

несмотря на всю беготню, все старания, все кажущиеся мелкие

успехи, которые так тебя радовали. Тут, конечно, теряешь всякую

уверенность и даже не осмеливаешься возражать, если тебя

спросят, правда ли, что некоторые процессы, проходившие, по

существу, благополучно, ты сорвал именно своим вмешательством.

Единственное, что тебе остается, это какая-то внутренняя

самозащита. Таким припадкам сомнения - разумеется, это только

припадки - адвокаты бывают особенно подвержены, когда дело,

которое они вели уже давно и вполне удовлетворительно, внезапно

вырывают у них из рук. Ничего хуже с адвокатом случиться не

может. И отнимает дело, конечно, не сам обвиняемый, этого

никогда не бывает: если обвиняемый уже взял определенного

адвоката, то он за него держится, несмотря ни на что. Да и как

он может справиться сам, если он уже воспользовался чьей-то

помощью? Так что этого не бывает, но иногда бывает другое:

процесс принимает такой оборот, что адвоката к нему уже не

допускают. И само дело, и обвиняемого, и вообще все просто

отнимают у адвоката, и тут уж не помогут самые лучшие отношения

с чиновниками, потому что те и сами ничего не знают. Просто

весь процесс перешел в такую стадию, где никакой помощи уже

оказать нельзя, где дело ведется в недоступных судебных органах

и обвиняемый становится недоступным для адвоката. И в один

прекрасный день, явившись домой, находишь у себя на столе все

те ходатайства, которые составлялись с такой тщательностью, с

такой крепкой надеждой на исход дела; оказывается, их отослали

тебе обратно, так как на новом этапе процесса их использовать

запрещено и они стали бесполезными клочками бумаги. Причем это

еще не значит, что процесс проигран, вовсе нет; во всяком

случае никаких оснований для такого предположения нет, просто

ты о процессе больше ничего не знаешь и узнать никак не можешь.

К счастью, такие случаи - исключение, и даже если процесс

самого К. тоже подпадет под такой случай, то пока дело до этого

еще не дошло. Сейчас еще представляются самые широкие

возможности для работы адвоката, и в том, что он их использует,

К. может не сомневаться. Ходатайство, как уже говорилось, еще

не подано, да это и не к спеху, гораздо важнее предварительные

переговоры с ведущими чиновниками, а они уже велись. Но велись

- надо честно сознаться - с переменным успехом. Однако лучше

покамест не выдавать подробностей, это может плохо повлиять на

К. - пробудить слишком радостные надежды или слишком напугать

его; можно сказать только одно: некоторые чиновники

высказывались чрезвычайно доброжелательно и выражали полную

готовность содействовать, в то время как другие высказывали

меньшую доброжелательность, однако в помощи ни в коей мере не

отказывали. В общем, результаты, можно сказать, вполне

ободряющие, однако делать какие-либо заключения еще нельзя, так

как это обычное начало всех предварительных переговоров и

только дальнейшее развитие дела покажет, насколько ценны эти

предварительные переговоры. Во всяком случае, ничего еще не

потеряно, и если бы удалось, несмотря ни на что, вернуть

расположение директора канцелярии - а к этому уже приняты

разные меры, - то, как говорят хирурги, рану можно считать

чистой и надо только спокойно дожидаться дальнейшего.

На такие и подобные разговоры адвокат был неистощим. И это

повторялось при каждой встрече. Всегда имелись налицо какие-то

успехи, но никогда не сообщалось, в чем они состоят. Работа над

первым ходатайством шла непрестанно, но оно все еще не было

готово; однако при следующей встрече именно это оказывалось

огромным преимуществом; как раз все последние дни были

исключительно неблагоприятны для подачи заявлений, хотя

предвидеть это заранее никто не мог. И если К., измученный

бесконечными словоизвержениями, замечал, даже учитывая все

трудности, что дело подвигается очень медленно, то ему

возражали, что подвигается оно совсем не так медленно, но,

конечно, двинулось бы гораздо дальше, если бы К. обратился к

адвокату вовремя. Но, к сожалению, тут он оплошал, и эта

оплошность не только сейчас, но и впредь будет порождать

затруднения.

Единственное приятное разнообразие в эти посещения вносил

приход Лени: она всегда устраивала так, что подавала адвокату

чай в присутствии К. Встав за спиной К., она притворялась, что

смотрит, как адвокат, с какой-то жадностью, низко пригнувшись к

чашке, наливает и пьет чай, и тайком позволяла К. пожимать ей

руку. Наступало полное молчание. Адвокат пил чай, К. пожимал

руку Лени, а Лени иногда осмеливалась нежно поглаживать К. по

голове.

- Ты еще тут? - спрашивал адвокат, допив чай.



- Я хотела убрать посуду, - отвечала Лени с последним

рукопожатием, но тут адвокат вытирал губы и с новой силой

начинал заговаривать К.

Хотел ли он утешить К. или привести его в отчаяние? К.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12


База данных защищена авторским правом ©refedu.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница