Конец формы Франц Кафка. Процесс 1925



страница8/12
Дата30.04.2016
Размер2.94 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12

никак не мог понять, чего тот добивается, хотя отлично понимал,

что его защита в ненадежных руках. Возможно, что адвокат

говорил правду, хотя было очевидно, что он хочет выставить себя

в самом выгодном свете и, вероятно, никогда не вел такой

большой процесс, каким, по его мнению, был процесс К. Но самым

подозрительным казалось постоянное подчеркивание личных связей

с чиновниками. Использовались ли эти связи исключительно для

пользы К.? Адвокат постоянно напирал на то, что речь идет

только о низших служащих, то есть о людях зависимых, и что для

их продвижения по службе определенные повороты процесса,

конечно, могут иметь большое значение. Может быть, они

используют адвоката, чтобы добиться именно таких, всегда

неблагоприятных для обвиняемого оборотов дела? Может быть, они

вели себя так не в каждом процессе, это вряд ли было возможно;

наверно, случались и такие процессы, когда они помогали

адвокату за его услуги, ведь они сами были заинтересованы в

том, чтобы поддерживать в чистоте его репутацию. Но если дело и

вправду обстоит так, то каким образом они вмешаются в процесс

К., чрезвычайно трудный и, по уверениям адвоката, очень

сложный, то есть важный и привлекший внимание судебных властей

с самого начала? Нет, никаких сомнений их дальнейшие намерения

не вызывали. Некоторые симптомы были заметны уже в том, что

первое ходатайство все еще не подано, хотя процесс тянется уже

несколько месяцев, но до сих пор, по словам адвоката, еще

находится в низших инстанциях, а это, конечно, очень

способствует намерению усыпить внимание обвиняемого,

обезоружить его и вдруг обрушить на него приговор или по

меньшей мере объявить ему, что следствие окончилось для него

неблагоприятно и дело передано в высшие инстанции.

Нет, К. непременно должен был сам вмешаться. Именно в

состоянии крайней усталости, как в это зимнее утро, когда

помимо воли все мысли были обращены на его дело, он был в этом

безоговорочно убежден. Презрение, с каким он раньше относился к

процессу, теперь пропало. Будь он один на свете, он еще мог бы

пренебречь процессом, хотя тогда - и в этом сомнений не было -

процесс вообще не мог бы возникнуть. Но теперь, когда дядя

затащил его к адвокату, приходилось считаться с семейными

взаимоотношениями; да и его служба отчасти зависела от хода

процесса, потому что он сам неосторожно и даже с каким-то

необъяснимым удовлетворением упоминал о своем процессе при

знакомых, а другие знакомые сами о нем узнавали неизвестно

откуда; отношения с фройляйн Бюрстнер тоже колебались в

зависимости от процесса - словом, у него уже не было выбора,

принимать или не принимать этот процесс, он попал в самую гущу

и должен был защищаться. А если он устал - тем хуже для него.

Впрочем, для преувеличенной тревоги никаких оснований пока

что не было. Он сумел в сравнительно короткое время подняться в

своем банке до высокой должности и, признанный всеми, занимал

эту должность до сих пор; значит, теперь ему только надо эти

свои таланты, благодаря которым он всего достиг, приложить к

ведению процесса, и нет никаких сомнений, что тогда все

окончится благополучно. Но прежде всего, если хотеть чего-то

добиться, надо с самого начала отмести всякие мысли о возможной

вине. Никакой вины нет. И весь этот процесс - просто большое

дело, какие он с успехом часто вел для банка, и в этом деле,

как правило, таятся всевозможные опасности - их только и надо

предотвратить. Во имя этой цели никак нельзя играть с мыcлью о

какой бы то ни было вине, наоборот, надо все мысли твердо

сосредоточить на собственной правоте. А отсюда неизбежно

вытекало решение отстранить адвоката от дела как можно скорее,

лучше всего - сегодня же вечером. Правда, по словам того же

адвоката, это было бы неслыханным прецедентом, к тому же очень

обидным, но К. больше не мог терпеть, чтобы все его усилия

разбивались о препятствия, которые, возможно, подстраивал его

собственный адвокат. А как только он стряхнет с себя эту

зависимость, он сам сразу подаст ходатайство, и, возможно, ему

ежедневно придется добиваться, чтобы эту бумагу рассмотрели.

Разумеется, для того чтобы добиться этого, К. не станет,

подобно другим, просиживать в коридоре, положив шляпу под стул.

Он сам, или знакомые женщины, или те, кого он пошлет, будут

ежедневно нажимать на чиновников, чтобы заставить их не глазеть

сквозь решетки в коридор, а сесть к столу и рассмотреть

ходатайство К. Тут нельзя ослаблять натиск, надо все

организовать, проверить; пусть суд наконец столкнется с таким

обвиняемым, который умеет постоять за свои права.

Но если К. верил, что он сумеет все это провести в жизнь,

то составление ходатайства представило для него непреодолимые

трудности. Раньше, с неделю назад, он только с чувством

некоторой неловкости думал о том, что будет вынужден составлять

такую бумагу. Но он даже и не думал, что это может быть так

трудно. Он вспомнил, как однажды утром, когда он был завален

работой, он вдруг отодвинул все в сторону и взял блокнот, чтобы

набросать ходатайство и, может быть, потом отдать этот черновик

для исполнения тяжелодуму адвокату, и как именно в эту минуту

отворилась дверь директорского кабинета и с громким смехом

вошел заместитель директора. Тут К. стало очень неприятно, хотя

заместитель директора смеялся вовсе не над его ходатайством, о

котором он ничего не знал, а над только что услышанным биржевым

анекдотом; для того чтобы этот анекдот стал понятен, надо было

сделать рисунок, и заместитель директора, наклонясь над столом

К., взял у него из рук карандаш и набросал рисунок на листке

блокнота, предназначенном для черновика.

Но сегодня К. забыл о чувстве неловкости - написать

ходатайство было необходимо. Если на службе он не сможет

выкроить для этого время - что было вполне вероятно, - значит,

придется писать дома, по ночам. А если ночей не хватит,

придется взять отпуск. Только не останавливаться на полдороге,

это самое бессмысленное не только в делах, но и вообще всегда и

везде. Правда, ходатайство потребует долгой, почти бесконечной

работы. Даже при самом стойком характере человек мог прийти к

мысли, что такую бумагу вообще составить невозможно. И не от

лени, не от низости, которые только и могли помешать адвокату в

этой работе, а потому, что, не зная ни самого обвинения, ни

всех возможных добавлений к нему, придется описать всю свою

жизнь, восстановить в памяти мельчайшие поступки и события и

проверить их со всех сторон. И какая же это грустная работа!

Может быть, она подходит тем, кто, уйдя на пенсию, захочет

чем-то занять мозг, уже впадающий в детство, и как-то скоротать

долгие дни. Но теперь, когда человеку необходимо сохранить всю

свежесть мысли для работы, когда часы летят с необыкновенной

быстротой, потому что его карьера на подъеме и он представляет

собой даже в некотором роде угрозу для заместителя директора,

теперь, когда ему, человеку молодому, хочется насладиться

жизнью в столь короткие вечера и ночи, именно теперь он должен

заниматься составлением этого документа! И К. снова мысленно

пожалел себя. Почти нечаянно, лишь бы прекратить этот ход

мысли, он нажал кнопку звонка, проведенного в приемную. Нажимая

кнопку, он взглянул на часы. Уже одиннадцать, значит, два часа

драгоценнейшего времени он истратил на раздумье и, конечно,

устал еще больше прежнего. И все-таки время прошло не зря, он

принял решение, которое может оказаться полезным.

Кроме почты курьер принес визитные карточки двух господ,

давно ожидавших К. Как назло, это были очень важные клиенты

банка, которых ни в каком случае нельзя было заставлять ждать.

И почему они пришли в такое неподходящее время, и почему - как,

наверно, спрашивали себя эти господа за закрытой дверью - столь

усердный К. тратил самое горячее служебное время на личные

дела? Устав от всего, что было, и с усталостью ожидая того, что

будет, К. поднялся навстречу первому клиенту.

Это был маленький разбитной человечек, фабрикант, которого

К. хорошо знал. Он выразил сожаление, что отрывает К. от важной

работы, а К., со своей стороны, выразил сожаление, что заставил

его так долго ждать. Но слова сожаления он произнес настолько

машинально и таким неестественным тоном, что, если бы фабрикант

не был так занят своим делом, он непременно подметил бы это.

Вместо того он торопливо вытащил счета и таблицы из всех

карманов, разложил их перед К. и стал разъяснять отдельные

пункты, поправил небольшую ошибку в расчетах, которую поймал

даже при таком беглом просмотре, напомнил, что К. заключил с

ним такую же сделку год назад, мимоходом заметил, что на этот

раз другой банк готов идти на значительные жертвы, лишь бы

заключить с ним эту сделку, и наконец умолк, чтобы выслушать

мнение К. Действительно, К. вначале с большим вниманием следил

за словами фабриканта, мысль о важной сделке захватила и его,

но, к сожалению, ненадолго; вскоре он перестал слушать,

некоторое время еще кивал головой в ответ на громкие

восклицания фабриканта, но потом прекратил и это, ограничиваясь

только тем, что смотрел на лысую голову, склоненную над

бумагами, и спрашивал себя, когда же фабрикант наконец поймет,

что все его разглагольствования бесполезны. И когда фабрикант

замолчал, К. сначала всерьез подумал, будто замолчал он для

того, чтобы дать ему возможность сознаться, что слушать он не в

состоянии. Но по напряженному взгляду фабриканта, готового на

любые возражения, К. с сожалением понял, что деловой разговор

придется продолжить. Он наклонил голову, словно подчиняясь

приказанию, и стал медленно водить карандашом по бумагам, то и

дело останавливаясь и всматриваясь в какую-нибудь цифру.

Видимо, фабрикант предположил, что К. с чем-то не согласен, а

может быть, цифры были не совсем точные, может быть, и не они

решали дело, во всяком случае, фабрикант закрыл бумаги рукой и,

придвинувшись совсем близко к К., снова начал в общих чертах

излагать ему свое дело.

- Трудно все это, - сказал К., наморщив губы, и, так как

фабрикант закрыл бумаги - единственное, на чем еще можно было

сосредоточиться, - он безвольно откинулся на спинку кресла.

Он только поднял глаза, когда отворилась дверь

директорского кабинета и вдали, не очень отчетливо, словно в

какой-то дымке, мелькнула фигура заместителя директора. К. не

обратил на это особого внимания, но его обрадовала реакция

фабриканта - для К. это было очень кстати. Ибо фабрикант тотчас

же вскочил с кресла и поспешил навстречу заместителю директора.

К. хотел, чтобы он двигался в десять раз скорее, потому что

боялся, что заместитель вдруг скроется. Страх оказался

напрасным, оба господина встретились, пожали друг другу руки и

вместе подошли к столу К. Фабрикант пожаловался, что прокурист

никак не склонен идти ему навстречу в этом деле, и кивнул в

сторону К., который под взглядом заместителя снова низко

нагнулся над бумагами. Они оба стояли, прислонясь к его столу,

и фабрикант начал уговаривать заместителя, стараясь привлечь

его на свою сторону. К. почувствовал себя так, будто оба эти

человека непомерно разрастаются и уже через его голову решают

его судьбу. Медленно и осторожно он завел глаза кверху, чтобы

взглянуть, что же там происходит; не глядя, взял одну из бумаг

со стола, положил ее на ладонь и, постепенно подымаясь с

кресла, стал протягивать ее обоим собеседникам. Он ни о чем в

это время не думал, а действовал так, как, по его

представлению, ему придется действовать, когда он наконец

подготовит тот важный документ, который его окончательно

оправдает. Заместитель директора, с большим вниманием слушавший

фабриканта, взглянул на бумагу мимоходом, даже не прочитав, что

там было написано, ибо то, что было важно для прокуриста, для

него никакого интереса не представляло, однако взял бумагу из

рук у К., сказал: "Спасибо, я все уже знаю" - и спокойно

положил бумагу на стол. К. с неприязнью покосился на него. Но

заместитель даже не заметил его взгляда, а если и заметил, то

лишь еще больше развеселился. Он то и дело разражался громким

смехом, даже явно привел фабриканта в смущение остроумным

ответом и в заключение пригласил его к себе в кабинет, чтобы

окончательно договориться.

- Дело весьма важное, - сказал он фабриканту, - мне это

совершенно ясно. А господину прокуристу, - при этом он

обращался только к фабриканту, - наверно, будет по душе, если

мы его от этого освободим. Ваше дело требует спокойного

обсуждения. А он как будто сегодня и так перегружен работой, к

тому же в приемной вот уже несколько часов его дожидаются люди.

У К. еле хватило выдержки отвернуться от заместителя

директора и любезно, хотя и напряженно улыбнуться одному только

фабриканту. Больше он не стал вмешиваться и, слегка

наклонившись вперед, упершись обеими руками в стол, как

приказчик на прилавок, глядел, как оба господина,

переговариваясь между собой, взяли бумаги со стола и скрылись в

кабинете директора. В дверях фабрикант еще раз обернулся,

сказал, что не прощается и не преминет осведомить господина

прокуриста о результатах переговоров, а кроме того, собирается

сделать ему еще одно небольшое сообщение.

Наконец К. остался один. Он и не подумал впустить

следующего клиента и только неясно сознавал, насколько это

удачно, что люди там, в приемной, уверены, будто он еще занят с

фабрикантом, и поэтому никто, даже курьер, не решается войти к

нему. Он подошел к окну, сел на подоконник, держась одной рукой

за щеколду, и выглянул на площадь. Снег еще падал, погода никак

не прояснялась.

Долго просидел он неподвижно, не понимая, что именно его

так беспокоит, и только изредка испуганно оборачивался через

плечо к двери в приемную, где ему слышался какой-то шум. Но так

как никто не входил, он успокоился, подошел к умывальнику,

умылся холодной водой и с освеженной головой вернулся к окошку.

Решение взять свою защиту в собственные руки теперь казалось

ему гораздо более ответственным, чем он предполагал сначала.

Когда он взваливал всю защиту на адвоката, процесс, в сущности,

мало его касался, он наблюдал за ним только со стороны, а

непосредственно его ничто не затрагивало, он мог при желании

поинтересоваться, как идут его дела, но мог и отойти в сторону,

когда ему этого хотелось. А сейчас, если он возьмет ведение

своего дела на себя, он - хотя бы на данное время - будет

совершенно поглощен судебными делами.Если все пойдет успешно,

то впоследствии придет полное и окончательное освобождение, но,

чтобы этого достичь, ему придется все время сталкиваться с

гораздо большими опасностями, чем до сих пор. И если он еще

сомневался в этом, то сегодняшняя встреча с фабрикантом при

заместителе директора достаточно убедила его. Как он при них

сидел совершенно растерянный лишь оттого, что намеревался с

сегодняшнего дня взять свою защиту на себя! Что же будет

дальше? Какие дни предстоят ему? Найдет ли он путь, который

приведет его к благополучному исходу? Не вызовет ли тщательно

продуманное ведение защиты - а иначе все было бы лишено смысла,

- не вызовет ли такая защита необходимости отключиться,

насколько возможно, от всякой другой работы? Сможет ли он

благополучно пройти через это? И как ему провести в жизнь этот

план тут, в банке? Ведь время ему нужно не только для

составления ходатайства - для этого хватило бы и отпуска, хотя

просить об отпуске сейчас было бы большой смелостью, - ему

нужно время для целого процесса, а кто знает, как долго он

будет тянуться? Вот сколько препятствий вдруг встало на

жизненном пути К.!

Неужто в таком состоянии он должен работать для банка? Он

взглянул на стол. Неужели сейчас принимать клиентов, вести с

ними переговоры? Там его процесс идет полным ходом, там,

наверху, на чердаке, судейские чиновники сидят над актами этого

процесса, а он должен заниматься делами банка? Не похоже ли это

на пытку, не с ведома ли суда в связи с процессом его

подвергают этой пытке? А разве в банке при оценке его работы

кто-нибудь станет учитывать его особое положение? Никто и

никогда. Кое-что о его процессе знали, хотя и было не совсем

ясно, кому и сколько об этом известно. Надо надеяться, что

слухи еще не дошли до заместителя директора, иначе сразу стало

бы видно, как он старается использовать эти сведения против К.

вопреки чувству товарищества и простой человечности. А сам

директор? Да, конечно, он хорошо относится к К., и если бы он

узнал о процессе, то сейчас же сделал бы все от него зависящее,

чтобы внести какие-то облегчения для К., но ему это вряд ли

удалось бы, потому что теперь, когда К. почти перестал

противодействовать влиянию заместителя это влияние усилилось,

причем заместитель для укрепления своей власти использовал

болезненное состояние самого директора. На что же К. мог

надеяться? Может быть, от этих мыслей сила сопротивления в нем

понижалась, но, с другой стороны, нельзя обманывать себя, надо

все предвидеть, все, насколько это возможно в данную минуту.

Без всякой причины, просто чтобы не возвращаться к

письменному столу, К. отворил окно. Оно открывалось с трудом,

пришлось обеими руками нажать на задвижки. Всю комнату и ввысь

и вширь заполнил туман, пропитанный дымом, вместе с ним вполз

запах гари. Сквозняком внесло несколько снежинок.

- Прескверная осень, - сказал за спиной К. голос

фабриканта

- тот вышел от заместителя директора и незаметно подошел к

окну. К. утвердительно кивнул и с опаской поглядел на портфель

фабриканта: наверно, он сейчас вынет оттуда бумаги и начнет

рассказывать, как прошли переговоры с заместителем директора.

Но фабрикант поймал взгляд К., похлопал по своему портфелю и

сказал, не открывая его:

- Вам, наверно, интересно услышать, чего я достиг. У меня,

можно сказать, заключение уже в кармане. Превосходный человек

ваш заместитель директора, но ему пальца в рот не клади.

Он засмеялся и потряс руку К., явно желая и его

рассмешить. Но тому показалось подозрительным, что фабрикант не

хочет показать ему документы, да и ничего смешного в его словах

он не нашел.

- Господин прокурист, - сказал вдруг фабрикант, - на вас,

наверно, погода плохо действует? Вид у вас такой удрученный.

- Да, - сказал К. и поднес руку к виску, - голова болит,

семейные неполадки.

- Верно, верно, - сказал фабрикант, человек он был

торопливый и никогда не дослушивал спокойно, что ему говорят,

каждому приходится нести свой крест.

К. невольно подался к двери, как будто хотел выпроводить

фабриканта, но тот сказал:

- Господин прокурист, у меня есть для вас еще одно

небольшое сообщение. Очень боюсь, что сейчас вам не до того, но

за последнее время я уже дважды был у вас и каждый раз об этом

забывал. Если еще откладывать, то мое сообщение, наверно,

потеряет всякий смысл. А это жаль, может быть, оно все-таки

будет иметь для вас какое-то значение. - И прежде чем К. успел

ответить, фабрикант подошел к нему вплотную, постучал согнутым

пальцем ему в грудь и тихо сказал: - У вас идет процесс, не так

ли?


К. отшатнулся и воскликнул:

- Вам это сказал заместитель директора!

- Да нет же, - сказал фабрикант, - откуда заместитель мог

узнать об этом?

- А вы? - уже спокойнее спросил К.

Я кое о чем осведомлен из судебных кругов, - сказал

фабрикант. - Вот об этом-то я и хотел с вами поговорить.

- Сколько же людей связано с судебными кругами! - сказал

К., опустив голову, и подвел фабриканта к столу.

Они уселись, как сидели раньше, и фабрикант сказал:

- К сожалению, я могу сообщить вам очень немногое. Но в

таких делах нельзя пренебрегать даже самой малостью. Кроме

того, мной руководит искреннее желание хоть чем-нибудь помочь

вам, даже если эта помощь окажется весьма скромной. Ведь до сих

пор у нас в делах были самые дружеские отношения, не так ли? Ну

вот видите!

К. хотел было извиниться за свое поведение во время

сегодняшнего разговора, но фабрикант не терпел, когда его

перебивали. Он засунул портфель глубоко под мышку, чтобы

показать, как он торопится, и продолжал:

- О вашем процессе я узнал от некоего Титорелли. Он

художник, Титорелли - его псевдоним, настоящего его имени я

даже не знаю. Уже много лет подряд он изредка заходит ко мне в

контору и приносит небольшие картинки, и за них - ведь он почти

нищий - я даю ему что-то вроде милостыни. Эти сделки - мы оба к

ним привыкли - всегда проходили гладко. Но вот его посещения

стали учащаться, я его упрекнул, мы разговорились, я

заинтересовался, как это он может жить одними этими картинками,

и, к своему удивлению, узнал, что главный источник его дохода -

писание портретов. "Работаю на суд",- сказал он. "На какой

суд?"- спросил я. И тут он рассказал мне об этом суде.

Вероятно, вы лучше всех поймете, как меня удивил его рассказ. С

тех пор при каждом посещении я выслушиваю какие-нибудь новости

и постепенно составил себе некоторое представление об этом

суде. Правда, Титорелли очень болтлив, и часто мне приходится

его останавливать, не только потому, что он наверняка

привирает, но главным образом из-за того, что мне, человеку

деловому, которому и свои заботы покоя не дают, некогда слишком

много заниматься чужими делами. Но это я мимоходом. И вот я

подумал: а вдруг Титорелли будет вам хоть чем-то полезен, он

знаком со многими судьями, и хотя сам он особого влияния не

имеет, но все же сможет дать совет, как попасть ко всяким

влиятельным лицам. И если даже эти советы сами по себе ничего

не значат, то вам, по моему мнению, они могут очень и очень

пригодиться. Ведь вы сами почти адвокат. Я всегда говорю:

"Прокурист К. почти что адвокат". Нет, за исход вашего процесса

я совершенно не беспокоюсь. И все-таки не зайдете ли вы к

Титорелли? По моей рекомендации он сделает для вас все, что в

его силах. Право же, я думаю, что вам стоит к нему пойти. Не

обязательно сегодня, а как-нибудь при случае. Разумеется - и я

должен вам это подчеркнуть, - вы ни в коем случае не обязаны

следовать моему совету и идти к Титорелли. Нет, если вы можете

обойтись без Титорелли, то лучше оставить его в стороне. Может

быть, у вас уже есть свой определенный план и Титорелли только

нарушит его? Нет, нет, тогда вам ни в коем случае к нему ходить

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12


База данных защищена авторским правом ©refedu.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница