Лев Николаевич Толстой. Война и мир



страница2/81
Дата01.05.2016
Размер5.44 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   81

II.


Вернувшись в Москву из армии, Николай Ростов был принят домашними как

лучший сын, герой и ненаглядный Николушка; родными -- как милый, приятный и

почтительный молодой человек; знакомыми -- как красивый гусарский поручик,

ловкий танцор и один из лучших женихов Москвы.

Знакомство у Ростовых была вся Москва; денег в нынешний год у старого

графа было достаточно, потому что были перезаложены все имения, и потому

Николушка, заведя своего собственного рысака и самые модные рейтузы,

особенные, каких ни у кого еще в Москве не было, и сапоги, самые модные, с

самыми острыми носками и маленькими серебряными шпорами, проводил время

очень весело. Ростов, вернувшись домой, испытал приятное чувство после

некоторого промежутка времени примеривания себя к старым условиям жизни.

Ему казалось, что он очень возмужал и вырос. Отчаяние за невыдержанный из

закона Божьего экзамен, занимание денег у Гаврилы на извозчика, тайные

поцелуи с Соней, он про всё это вспоминал, как про ребячество, от которого

он неизмеримо был далек теперь. Теперь он -- гусарский поручик в серебряном

ментике, с солдатским Георгием, готовит своего рысака на бег, вместе с

известными охотниками, пожилыми, почтенными. У него знакомая дама на

бульваре, к которой он ездит вечером. Он дирижировал мазурку на бале у

Архаровых, разговаривал о войне с фельдмаршалом Каменским, бывал в

английском клубе, и был на ты с одним сорокалетним полковником, с которым

познакомил его Денисов.

Страсть его к государю несколько ослабела в Москве, так как он за это

время не видал его. Но он часто рассказывал о государе, о своей любви к

нему, давая чувствовать, что он еще не всё рассказывает, что что-то еще

есть в его чувстве к государю, что не может быть всем понятно; и от всей

души разделял общее в то время в Москве чувство обожания к императору

Александру Павловичу, которому в Москве в то время было дано наименование

ангела во плоти.

В это короткое пребывание Ростова в Москве, до отъезда в армию, он не

сблизился, а напротив разошелся с Соней. Она была очень хороша, мила, и,

очевидно, страстно влюблена в него; но он был в той поре молодости, когда

кажется так много дела, что некогда этим заниматься, и молодой человек

боится связываться -- дорожит своей свободой, которая ему нужна на многое

другое. Когда он думал о Соне в это новое пребывание в Москве, он говорил

себе: Э! еще много, много таких будет и есть там, где-то, мне еще

неизвестных. Еще успею, когда захочу, заняться и любовью, а теперь некогда.

Кроме того, ему казалось что-то унизительное для своего мужества в женском

обществе. Он ездил на балы и в женское общество, притворяясь, что делал это

против воли. Бега, английский клуб, кутеж с Денисовым, поездка туда -- это

было другое дело: это было прилично молодцу-гусару.

В начале марта, старый граф Илья Андреич Ростов был озабочен

устройством обеда в английском клубе для приема князя Багратиона.

Граф в халате ходил по зале, отдавая приказания клубному эконому и

знаменитому Феоктисту, старшему повару английского клуба, о спарже, свежих

огурцах, землянике, теленке и рыбе для обеда князя Багратиона. Граф, со дня

основания клуба, был его членом и старшиною. Ему было поручено от клуба

устройство торжества для Багратиона, потому что редко кто умел так на

широкую руку, хлебосольно устроить пир, особенно потому, что редко кто умел

и хотел приложить свои деньги, если они понадобятся на устройство пира.

Повар и эконом клуба с веселыми лицами слушали приказания графа, потому что

они знали, что ни при ком, как при нем, нельзя было лучше поживиться на

обеде, который стоил несколько тысяч.

-- Так смотри же, гребешков, гребешков в тортю положи, знаешь! --

Холодных стало быть три?... -- спрашивал повар. Граф задумался. -- Нельзя

меньше, три... майонез раз, -- сказал он, загибая палец...

-- Так прикажете стерлядей больших взять? -- спросил эконом. -- Что ж

делать, возьми, коли не уступают. Да, батюшка ты мой, я было и забыл. Ведь

надо еще другую антре на стол. Ах, отцы мои! -- Он схватился за голову. --

Да кто же мне цветы привезет?

-- Митинька! А Митинька! Скачи ты, Митинька, в подмосковную, --

обратился он к вошедшему на его зов управляющему, -- скачи ты в

подмосковную и вели ты сейчас нарядить барщину Максимке-садовнику. Скажи,

чтобы все оранжереи сюда волок, укутывал бы войлоками. Да чтобы мне двести

горшков тут к пятнице были.

Отдав еще и еще разные приказания, он вышел было отдохнуть к

графинюшке, но вспомнил еще нужное, вернулся сам, вернул повара и эконома и

опять стал приказывать. В дверях послышалась легкая, мужская походка,

бряцанье шпор, и красивый, румяный, с чернеющимися усиками, видимо

отдохнувший и выхолившийся на спокойном житье в Москве, вошел молодой граф.

-- Ах, братец мой! Голова кругом идет, -- сказал старик, как бы

стыдясь, улыбаясь перед сыном. -- Хоть вот ты бы помог! Надо ведь еще

песенников. Музыка у меня есть, да цыган что ли позвать? Ваша

братия-военные это любят.

-- Право, папенька, я думаю, князь Багратион, когда готовился к

Шенграбенскому сражению, меньше хлопотал, чем вы теперь, -- сказал сын,

улыбаясь.

Старый граф притворился рассерженным. -- Да, ты толкуй, ты попробуй!

И граф обратился к повару, который с умным и почтенным лицом,

наблюдательно и ласково поглядывал на отца и сына.

-- Какова молодежь-то, а, Феоктист? -- сказал он, -- смеется над нашим

братом-стариками.

-- Что ж, ваше сиятельство, им бы только покушать хорошо, а как всё

собрать да сервировать, это не их дело.

-- Так, так, -- закричал граф, и весело схватив сына за обе руки,

закричал: -- Так вот же что, попался ты мне! Возьми ты сейчас сани парные и

ступай ты к Безухову, и скажи, что граф, мол, Илья Андреич прислали просить

у вас земляники и ананасов свежих. Больше ни у кого не достанешь. Самого-то

нет, так ты зайди, княжнам скажи, и оттуда, вот что, поезжай ты на Разгуляй

-- Ипатка-кучер знает -- найди ты там Ильюшку-цыгана, вот что у графа

Орлова тогда плясал, помнишь, в белом казакине, и притащи ты его сюда, ко

мне.


-- И с цыганками его сюда привести? -- спросил Николай смеясь. -- Ну,

ну!...


В это время неслышными шагами, с деловым, озабоченным и вместе

христиански-кротким видом, никогда не покидавшим ее, вошла в комнату Анна

Михайловна. Несмотря на то, что каждый день Анна Михайловна заставала графа

в халате, всякий раз он конфузился при ней и просил извинения за свой

костюм.

-- Ничего, граф, голубчик, -- сказала она, кротко закрывая глаза. -- А

к Безухому я съезжу, -- сказала она. -- Пьер приехал, и теперь мы всё

достанем, граф, из его оранжерей. Мне и нужно было видеть его. Он мне

прислал письмо от Бориса. Слава Богу, Боря теперь при штабе.

Граф обрадовался, что Анна Михайловна брала одну часть его поручений,

и велел ей заложить маленькую карету.

-- Вы Безухову скажите, чтоб он приезжал. Я его запишу. Что он с

женой? -- спросил он.

Анна Михайловна завела глаза, и на лице ее выразилась глубокая

скорбь...

-- Ах, мой друг, он очень несчастлив, -- сказала она. -- Ежели правда,

что мы слышали, это ужасно. И думали ли мы, когда так радовались его

счастию! И такая высокая, небесная душа, этот молодой Безухов! Да, я от

души жалею его и постараюсь дать ему утешение, которое от меня будет

зависеть.

-- Да что ж такое? -- спросили оба Ростова, старший и младший.

Анна Михайловна глубоко вздохнула: -- Долохов, Марьи Ивановны сын, --

сказала она таинственным шопотом, -- говорят, совсем компрометировал ее. Он

его вывел, пригласил к себе в дом в Петербурге, и вот... Она сюда приехала,

и этот сорви-голова за ней, -- сказала Анна Михайловна, желая выразить свое

сочувствие Пьеру, но в невольных интонациях и полуулыбкою выказывая

сочувствие сорви-голове, как она назвала Долохова. -- Говорят, сам Пьер

совсем убит своим горем.

-- Ну, всё-таки скажите ему, чтоб он приезжал в клуб, -- всё

рассеется. Пир горой будет.

На другой день, 3-го марта, во 2-м часу по полудни, 250 человек членов

Английского клуба и 50 человек гостей ожидали к обеду дорогого гостя и

героя Австрийского похода, князя Багратиона. В первое время по получении

известия об Аустерлицком сражении Москва пришла в недоумение. В то время

русские так привыкли к победам, что, получив известие о поражении, одни

просто не верили, другие искали объяснений такому странному событию в

каких-нибудь необыкновенных причинах. В Английском клубе, где собиралось

всё, что было знатного, имеющего верные сведения и вес, в декабре месяце,

когда стали приходить известия, ничего не говорили про войну и про

последнее сражение, как будто все сговорились молчать о нем. Люди, дававшие

направление разговорам, как-то: граф Ростопчин, князь Юрий Владимирович

Долгорукий, Валуев, гр. Марков, кн. Вяземский, не показывались в клубе, а

собирались по домам, в своих интимных кружках, и москвичи, говорившие с

чужих голосов (к которым принадлежал и Илья Андреич Ростов), оставались на

короткое время без определенного суждения о деле войны и без руководителей.

Москвичи чувствовали, что что-то нехорошо и что обсуждать эти дурные вести

трудно, и потому лучше молчать. Но через несколько времени, как присяжные

выходят из совещательной комнаты, появились и тузы, дававшие мнение в

клубе, и всё заговорило ясно и определенно. Были найдены причины тому

неимоверному, неслыханному и невозможному событию, что русские были побиты,

и все стало ясно, и во всех углах Москвы заговорили одно и то же. Причины

эти были: измена австрийцев, дурное продовольствие войска, измена поляка

Пшебышевского и француза Ланжерона, неспособность Кутузова, и (потихоньку

говорили) молодость и неопытность государя, вверившегося дурным и ничтожным

людям. Но войска, русские войска, говорили все, были необыкновенны и делали

чудеса храбрости. Солдаты, офицеры, генералы -- были герои. Но героем из

героев был князь Багратион, прославившийся своим Шенграбенским делом и

отступлением от Аустерлица, где он один провел свою колонну нерасстроенною

и целый день отбивал вдвое сильнейшего неприятеля. Тому, что Багратион

выбран был героем в Москве, содействовало и то, что он не имел связей в

Москве, и был чужой. В лице его отдавалась должная честь боевому, простому,

без связей и интриг, русскому солдату, еще связанному воспоминаниями

Итальянского похода с именем Суворова. Кроме того в воздаянии ему таких

почестей лучше всего показывалось нерасположение и неодобрение Кутузову.

-- Ежели бы не было Багратиона, il faudrait l'inventer, 1 -- сказал

шутник Шиншин, пародируя слова Вольтера. Про Кутузова никто не говорил, и

некоторые шопотом бранили его, называя придворною вертушкой и старым

сатиром. По всей Москве повторялись слова князя Долгорукова: "лепя, лепя и

облепишься", утешавшегося в нашем поражении воспоминанием прежних побед, и

повторялись слова Ростопчина про то, что французских солдат надо возбуждать

к сражениям высокопарными фразами, что с Немцами надо логически рассуждать,

убеждая их, что опаснее бежать, чем итти вперед; но что русских солдат надо

только удерживать и просить: потише! Со всex сторон слышны были новые и

новые рассказы об отдельных примерах мужества, оказанных нашими солдатами и

офицерами при Аустерлице. Тот спас знамя, тот убил 5-ть французов, тот один

заряжал 5-ть пушек. Говорили и про Берга, кто его не знал, что он, раненый

в правую руку, взял шпагу в левую и пошел вперед. Про Болконского ничего не

говорили, и только близко знавшие его жалели, что он рано умер, оставив

беременную жену и чудака-отца.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   81


База данных защищена авторским правом ©refedu.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница