Лев Николаевич Толстой. Война и мир



страница3/81
Дата01.05.2016
Размер5.44 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   81

III.

3-го марта во всех комнатах Английского клуба стоял стон

разговаривающих голосов и, как пчелы на весеннем пролете, сновали взад и

вперед, сидели, стояли, сходились и расходились, в мундирах, фраках и еще

кое-кто в пудре и кафтанах, члены и гости клуба. Пудренные, в чулках и

башмаках ливрейные лакеи стояли у каждой двери и напряженно старались

уловить каждое движение гостей и членов клуба, чтобы предложить свои

услуги. Большинство присутствовавших были старые, почтенные люди с

широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и

голосами. Этого рода гости и члены сидели по известным, привычным местам и

сходились в известных, привычных кружках. Малая часть присутствовавших

состояла из случайных гостей -- преимущественно молодежи, в числе которой

были Денисов, Ростов и Долохов, который был опять семеновским офицером. На

лицах молодежи, особенно военной, было выражение того чувства презрительной

почтительности к старикам, которое как будто говорит старому поколению:

уважать и почитать вас мы готовы, но помните, что всё-таки за нами

будущность.

Несвицкий был тут же, как старый член клуба. Пьер, по приказанию жены

отпустивший волоса, снявший очки и одетый по модному, но с грустным и

унылым видом, ходил по залам. Его, как и везде, окружала атмосфера людей,

преклонявшихся перед его богатством, и он с привычкой царствования и

рассеянной презрительностью обращался с ними.

По годам он бы должен был быть с молодыми, по богатству и связям он

был членом кружков старых, почтенных гостей, и потому он переходил от

одного кружка к другому.

Старики из самых значительных составляли центр кружков, к которым

почтительно приближались даже незнакомые, чтобы послушать известных людей.

Большие кружки составлялись около графа Ростопчина, Валуева и Нарышкина.

Ростопчин рассказывал про то, как русские были смяты бежавшими австрийцами

и должны были штыком прокладывать себе дорогу сквозь беглецов.

Валуев конфиденциально рассказывал, что Уваров был прислан из

Петербурга, для того чтобы узнать мнение москвичей об Аустерлице.

В третьем кружке Нарышкин говорил о заседании австрийского военного

совета, в котором Суворов закричал петухом в ответ на глупость австрийских

генералов. Шиншин, стоявший тут же, хотел пошутить, сказав, что Кутузов,

видно, и этому нетрудному искусству -- кричать по петушиному -- не мог

выучиться у Суворова; но старички строго посмотрели на шутника, давая ему

тем чувствовать, что здесь и в нынешний день так неприлично было говорить

про Кутузова.

Граф Илья Андреич Ростов, озабоченно, торопливо похаживал в своих

мягких сапогах из столовой в гостиную, поспешно и совершенно-одинаково

здороваясь с важными и неважными лицами, которых он всех знал, и изредка

отыскивая глазами своего стройного молодца-сына, радостно останавливал на

нем свой взгляд и подмигивал ему. Молодой Ростов стоял у окна с Долоховым,

с которым он недавно познакомился, и знакомством которого он дорожил.

Старый граф подошел к ним и пожал руку Долохову.

-- Ко мне милости прошу, вот ты с моим молодцом знаком... вместе там,

вместе геройствовали... A! Василий Игнатьич... здорово старый, -- обратился

он к проходившему старичку, но не успел еще договорить приветствия, как всё

зашевелилось, и прибежавший лакей, с испуганным лицом, доложил: пожаловали!

Раздались звонки; старшины бросились вперед; разбросанные в разных

комнатах гости, как встряхнутая рожь на лопате, столпились в одну кучу и

остановились в большой гостиной у дверей залы.

В дверях передней показался Багратион, без шляпы и шпаги, которые он,

по клубному обычаю, оставил у швейцара. Он был не в смушковом картузе с

нагайкой через плечо, как видел его Ростов в ночь накануне Аустерлицкого

сражения, а в новом узком мундире с русскими и иностранными орденами и с

георгиевской звездой на левой стороне груди. Он видимо сейчас, перед

обедом, подстриг волосы и бакенбарды, что невыгодно изменяло его

физиономию. На лице его было что-то наивно-праздничное, дававшее, в

соединении с его твердыми, мужественными чертами, даже несколько-комическое

выражение его лицу. Беклешов и Федор Петрович Уваров, приехавшие с ним

вместе, остановились в дверях, желая, чтобы он, как главный гость, прошел

вперед их. Багратион смешался, не желая воспользоваться их учтивостью;

произошла остановка в дверях, и наконец Багратион всё-таки прошел вперед.

Он шел, не зная куда девать руки, застенчиво и неловко, по паркету

приемной: ему привычнее и легче было ходить под пулями по вспаханному полю,

как он шел перед Курским полком в Шенграбене. Старшины встретили его у

первой двери, сказав ему несколько слов о радости видеть столь дорогого

гостя, и недождавшись его ответа, как бы завладев им, окружили его и повели

в гостиную. В дверях гостиной не было возможности пройти от столпившихся

членов и гостей, давивших друг друга и через плечи друг друга старавшихся,

как редкого зверя, рассмотреть Багратиона. Граф Илья Андреич, энергичнее

всех, смеясь и приговаривая: -- пусти, mon cher, пусти, пусти, -- протолкал

толпу, провел гостей в гостиную и посадил на средний диван. Тузы,

почетнейшие члены клуба, обступили вновь прибывших. Граф Илья Андреич,

проталкиваясь опять через толпу, вышел из гостиной и с другим старшиной

через минуту явился, неся большое серебряное блюдо, которое он поднес князю

Багратиону. На блюде лежали сочиненные и напечатанные в честь героя стихи.

Багратион, увидав блюдо, испуганно оглянулся, как бы отыскивая помощи. Но

во всех глазах было требование того, чтобы он покорился. Чувствуя себя в их

власти, Багратион решительно, обеими руками, взял блюдо и сердито,

укоризненно посмотрел на графа, подносившего его. Кто-то услужливо вынул из

рук Багратиона блюдо (а то бы он, казалось, намерен был держать его так до

вечера и так итти к столу) и обратил его внимание на стихи. "Ну и прочту",

как будто сказал Багратион и устремив усталые глаза на бумагу, стал читать

с сосредоточенным и серьезным видом. Сам сочинитель взял стихи и стал

читать. Князь Багратион склонил голову и слушал.

"Славь Александра век

И охраняй нам Тита на престоле,

Будь купно страшный вождь и добрый человек,

Рифей в отечестве а Цесарь в бранном поле.

Да счастливый Наполеон,

Познав чрез опыты, каков Багратион,

Не смеет утруждать Алкидов русских боле..."

Но еще он не кончил стихов, как громогласный дворецкий провозгласил:

"Кушанье готово!" Дверь отворилась, загремел из столовой польский: "Гром

победы раздавайся, веселися храбрый росс", и граф Илья Андреич, сердито

посмотрев на автора, продолжавшего читать стихи, раскланялся перед

Багратионом. Все встали, чувствуя, что обед был важнее стихов, и опять

Багратион впереди всех пошел к столу. На первом месте, между двух

Александров -- Беклешова и Нарышкина, что тоже имело значение по отношению

к имени государя, посадили Багратиона: 300 человек разместились в столовой

по чинам и важности, кто поважнее, поближе к чествуемому гостю: так же

естественно, как вода разливается туда глубже, где местность ниже.

Перед самым обедом граф Илья Андреич представил князю своего сына.

Багратион, узнав его, сказал несколько нескладных, неловких слов, как и все

слова, которые он говорил в этот день. Граф Илья Андреич радостно и гордо

оглядывал всех в то время, как Багратион говорил с его сыном.

Николай Ростов с Денисовым и новым знакомцем Долоховым сели вместе

почти на середине стола. Напротив них сел Пьер рядом с князем Несвицким.

Граф Илья Андреич сидел напротив Багратиона с другими старшинами и угащивал

князя, олицетворяя в себе московское радушие.

Труды его не пропали даром. Обеды его, постный и скоромный, были

великолепны, но совершенно спокоен он всё-таки не мог быть до конца обеда.

Он подмигивал буфетчику, шопотом приказывал лакеям, и не без волнения

ожидал каждого, знакомого ему блюда. Всё было прекрасно. На втором блюде,

вместе с исполинской стерлядью (увидав которую, Илья Андреич покраснел от

радости и застенчивости), уже лакеи стали хлопать пробками и наливать

шампанское. После рыбы, которая произвела некоторое впечатление, граф Илья

Андреич переглянулся с другими старшинами. -- "Много тостов будет, пора

начинать!" -- шепнул он и взяв бокал в руки -- встал. Все замолкли и

ожидали, что он скажет.

-- Здоровье государя императора! -- крикнул он, и в ту же минуту

добрые глаза его увлажились слезами радости и восторга. В ту же минуту

заиграли: "Гром победы раздавайся".Все встали с своих мест и закричали ура!

и Багратион закричал ура! тем же голосом, каким он кричал на Шенграбенском

поле. Восторженный голос молодого Ростова был слышен из за всех 300

голосов. Он чуть не плакал. -- Здоровье государя императора, -- кричал он,

-- ура! -- Выпив залпом свой бокал, он бросил его на пол. Многие

последовали его примеру. И долго продолжались громкие крики. Когда замолкли

голоса, лакеи подобрали разбитую посуду, и все стали усаживаться, и

улыбаясь своему крику переговариваться. Граф Илья Андреич поднялся опять,

взглянул на записочку, лежавшую подле его тарелки и провозгласил тост за

здоровье героя нашей последней кампании, князя Петра Ивановича Багратиона и

опять голубые глаза графа увлажились слезами. Ура! опять закричали голоса

300 гостей, и вместо музыки послышались певчие, певшие кантату сочинения

Павла Ивановича Кутузова.

"Тщетны россам все препоны,

Храбрость есть побед залог,

Есть у нас Багратионы,

Будут все враги у ног" и т. д.

Только что кончили певчие, как последовали новые и новые тосты, при

которых всё больше и больше расчувствовался граф Илья Андреич, и еще больше

билось посуды, и еще больше кричалось. Пили за здоровье Беклешова,

Нарышкина, Уварова, Долгорукова, Апраксина, Валуева, за здоровье старшин,

за здоровье распорядителя, за здоровье всех членов клуба, за здоровье всех

гостей клуба и наконец отдельно за здоровье учредителя обеда графа Ильи

Андреича. При этом тосте граф вынул платок и, закрыв им лицо, совершенно

расплакался.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   81


База данных защищена авторским правом ©refedu.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница