Лев Николаевич Толстой. Война и мир



страница7/81
Дата01.05.2016
Размер5.44 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   81

VIII.

-- Ma bonne amie, 11 -- сказала маленькая княгиня утром 19-го марта

после завтрака, и губка ее с усиками поднялась по старой привычке; но как и

во всех не только улыбках, но звуках речей, даже походках в этом доме со

дня получения страшного известия была печаль, то и теперь улыбка маленькой

княгини, поддавшейся общему настроению, хотя и не знавшей его причины, --

была такая, что она еще более напоминала об общей печали.

-- Ma bonne amie, je crains que le fruschtique (comme dit Фока --

повар) de ce matin ne m'aie pas fait du mal. 12

-- А что с тобой, моя душа? Ты бледна. Ах, ты очень бледна, --

испуганно сказала княжна Марья, своими тяжелыми, мягкими шагами подбегая к

невестке.

-- Ваше сиятельство, не послать ли за Марьей Богдановной? -- сказала

одна из бывших тут горничных. (Марья Богдановна была акушерка из уездного

города, жившая в Лысых Горах уже другую неделю.)

-- И в самом деле, -- подхватила княжна Марья, -- может быть, точно. Я

пойду. Courage, mon ange! 13 Она поцеловала Лизу и хотела выйти из комнаты.

-- Ах, нет, нет! -- И кроме бледности, на лице маленькой княгини

выразился детский страх неотвратимого физического страдания.

-- Non, c'est l'estomac... dites que c'est l'estomac, dites, Marie,

dites..., 14 -- и княгиня заплакала детски-страдальчески, капризно и даже

несколько притворно, ломая свои маленькие ручки. Княжна выбежала из комнаты

за Марьей Богдановной.

-- Mon Dieu! Mon Dieu! 15 Oh! -- слышала она сзади себя.

Потирая полные, небольшие, белые руки, ей навстречу, с

значительно-спокойным лицом, уже шла акушерка.

-- Марья Богдановна! Кажется началось, -- сказала княжна Марья,

испуганно-раскрытыми глазами глядя на бабушку.

-- Ну и слава Богу, княжна, -- не прибавляя шага, сказала Марья

Богдановна. -- Вам девицам про это знать не следует.

-- Но как же из Москвы доктор еще не приехал? -- сказала княжна. (По

желанию Лизы и князя Андрея к сроку было послано в Москву за акушером, и

его ждали каждую минуту.)

-- Ничего, княжна, не беспокойтесь, -- сказала Марья Богдановна, -- и

без доктора всё хорошо будет.

Через пять минут княжна из своей комнаты услыхала, что несут что-то

тяжелое. Она выглянула -- официанты несли для чего-то в спальню кожаный

диван, стоявший в кабинете князя Андрея. На лицах несших людей было что-то

торжественное и тихое.

Княжна Марья сидела одна в своей комнате, прислушиваясь к звукам дома,

изредка отворяя дверь, когда проходили мимо, и приглядываясь к тому, что

происходило в коридоре. Несколько женщин тихими шагами проходили туда и

оттуда, оглядывались на княжну и отворачивались от нее. Она не смела

спрашивать, затворяла дверь, возвращалась к себе, и то садилась в свое

кресло, то бралась за молитвенник, то становилась на колена пред киотом. К

несчастию и удивлению своему, она чувствовала, что молитва не утишала ее

волнения. Вдруг дверь ее комнаты тихо отворилась и на пороге ее показалась

повязанная платком ее старая няня Прасковья Савишна, почти никогда,

вследствие запрещения князя,не входившая к ней в комнату.

-- С тобой, Машенька, пришла посидеть, -- сказала няня, -- да вот

княжовы свечи венчальные перед угодником зажечь принесла, мой ангел, --

сказала она вздохнув.

-- Ах как я рада, няня.

-- Бог милостив, голубка. -- Няня зажгла перед киотом обвитые золотом

свечи и с чулком села у двери. Княжна Марья взяла книгу и стала читать.

Только когда слышались шаги или голоса, княжна испуганно, вопросительно, а

няня успокоительно смотрели друг на друга. Во всех концах дома было разлито

и владело всеми то же чувство, которое испытывала княжна Марья, сидя в

своей комнате. По поверью, что чем меньше людей знает о страданиях

родильницы, тем меньше она страдает, все старались притвориться незнающими;

никто не говорил об этом, но во всех людях, кроме обычной степенности и

почтительности хороших манер, царствовавших в доме князя, видна была одна

какая-то общая забота, смягченность сердца и сознание чего-то великого,

непостижимого, совершающегося в эту минуту.

В большой девичьей не слышно было смеха. В официантской все люди

сидели и молчали, на готове чего-то. На дворне жгли лучины и свечи и не

спали. Старый князь, ступая на пятку, ходил по кабинету и послал Тихона к

Марье Богдановне спросить: что? -- Только скажи: князь приказал спросить

что? и приди скажи, что она скажет.

-- Доложи князю, что роды начались, -- сказала Марья Богдановна,

значительно посмотрев на посланного. Тихон пошел и доложил князю.

-- Хорошо, -- сказал князь, затворяя за собою дверь, и Тихон не слыхал

более ни малейшего звука в кабинете. Немного погодя, Тихон вошел в кабинет,

как будто для того, чтобы поправить свечи. Увидав, что князь лежал на

диване, Тихон посмотрел на князя, на его расстроенное лицо, покачал

головой, молча приблизился к нему и, поцеловав его в плечо, вышел, не

поправив свечей и не сказав, зачем он приходил. Таинство торжественнейшее в

мире продолжало совершаться. Прошел вечер, наступила ночь. И чувство

ожидания и смягчения сердечного перед непостижимым не падало, а

возвышалось. Никто не спал.

-----

Была одна из тех мартовских ночей, когда зима как будто хочет взять



свое и высыпает с отчаянной злобой свои последние снега и бураны. Навстречу

немца-доктора из Москвы, которого ждали каждую минуту и за которым была

выслана подстава на большую дорогу, к повороту на проселок, были высланы

верховые с фонарями, чтобы проводить его по ухабам и зажорам.

Княжна Марья уже давно оставила книгу: она сидела молча, устремив

лучистые глаза на сморщенное, до малейших подробностей знакомое, лицо няни:

на прядку седых волос, выбившуюся из под платка, на висящий мешочек кожи

под подбородком.

Няня-Савишна, с чулком в руках, тихим голосом рассказывала, сама не

слыша и не понимая своих слов, сотни раз рассказанное о том, как

покойница-княгиня в Кишиневе рожала княжну Марью, с крестьянской

бабой-молдаванкой, вместо бабушки.

-- Бог помилует, никогда дохтура не нужны, -- говорила она. Вдруг

порыв ветра налег на одну из выставленных рам комнаты (по воле князя всегда

с жаворонками выставлялось по одной раме в каждой комнате) и, отбив плохо

задвинутую задвижку, затрепал штофной гардиной, и пахнув холодом, снегом,

задул свечу. Княжна Марья вздрогнула; няня, положив чулок, подошла к окну и

высунувшись стала ловить откинутую раму. Холодный ветер трепал концами ее

платка и седыми, выбившимися прядями волос.

-- Княжна, матушка, едут по прешпекту кто-то! -- сказала она, держа

раму и не затворяя ее. -- С фонарями, должно, дохтур...

-- Ах Боже мой! Слава Богу! -- сказала княжна Марья, -- надо пойти

встретить его: он не знает по-русски.

Княжна Марья накинула шаль и побежала навстречу ехавшим. Когда она

проходила переднюю, она в окно видела, что какой-то экипаж и фонари стояли

у подъезда. Она вышла на лестницу. На столбике перил стояла сальная свеча и

текла от ветра. Официант Филипп, с испуганным лицом и с другой свечей в

руке, стоял ниже, на первой площадке лестницы. Еще пониже, за поворотом, по

лестнице, слышны были подвигавшиеся шаги в теплых сапогах. И какой-то

знакомый, как показалось княжне Марье, голос, говорил что-то.

-- Слава Богу! -- сказал голос. -- А батюшка?

-- Почивать легли, -- отвечал голос дворецкого Демьяна, бывшего уже

внизу.

Потом еще что-то сказал голос, что-то ответил Демьян, и шаги в теплых



сапогах стали быстрее приближаться по невидному повороту лестницы. "Это

Андрей! -- подумала княжна Марья. Нет, это не может быть, это было бы

слишком необыкновенно", подумала она, и в ту же минуту, как она думала это,

на площадке, на которой стоял официант со свечой, показались лицо и фигура

князя Андрея в шубе с воротником, обсыпанным снегом. Да, это был он, но

бледный и худой, и с измененным, странно-смягченным, но тревожным

выражением лица. Он вошел на лестницу и обнял сестру.

-- Вы не получили моего письма? -- спросил он, и не дожидаясь ответа,

которого бы он и не получил, потому что княжна не могла говорить, он

вернулся, и с акушером, который вошел вслед за ним (он съехался с ним на

последней станции), быстрыми шагами опять вошел на лестницу и опять обнял

сестру. -- Какая судьба! -- проговорил он, -- Маша милая -- и, скинув шубу

и сапоги, пошел на половину княгини.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   81


База данных защищена авторским правом ©refedu.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница