Пьяный корабль в то время как я плыл вниз по речным потокам



Скачать 229.68 Kb.
Дата26.06.2016
Размер229.68 Kb.
Пьяный корабль
В то время как я плыл вниз по речным потокам,

Остались навсегда мои матросы там,

Где краснокожие напали ненароком

И пригвоздили их к раскрашенным столбам.


Мне дела не было до прочих экипажей

С английским хлопком их, с фламандским их зерном.

О криках и резне не вспоминая даже,

Я плыл, куда хотел, теченьями влеком.


Средь всплесков яростных стихии одичалой

Я был, как детский мозг, глух ко всему вокруг.

Лишь полуостровам, сорвавшимся с причала,

Такая кутерьма могла присниться вдруг.


Мой пробужденья час благословляли грозы,

Я легче пробки в пляс пускался на волнах,

С чьей влагою навек слились людские слезы,

И не было во мне тоски о маяках.


Сладка, как для детей плоть яблок терпко-кислых,

Зеленая вода проникла в корпус мой

И смыла пятна вин и рвоту; снасть повисла,

И был оторван руль играющей волной.


С тех пор купался я в Поэме океана,

Средь млечности ее, средь отблесков светил

И пожирающих синь неба неустанно

Глубин, где мысль свою утопленник сокрыл;


Где, в свой окрасив цвет голубизны раздолье,

И бред, и мерный ритм при свете дня вдали,

Огромней наших лир, сильнее алкоголя,

Таится горькое брожение любви.


Я знаю рвущееся небо, и глубины,

И смерчи, и бурун, я знаю ночи тьму,

И зори трепетнее стаи голубиной,

И то, что не дано увидеть никому.


Я видел, как всплывал в мистическом дурмане

Диск солнца, озарив застывших скал черты.

Как, уподобившись актерам в древней драме,

Метались толпы волн и разевали рты.


Я грезил о ночах в снегу, о поцелуях,

Поднявшихся к глазам морей из глубины,

О вечно льющихся неповторимых струях,

О пенье фосфора в плену голубизны.


Я месяцами плыл за бурями, что схожи

С истерикою стад коровьих, и ничуть

Не думал, что нога Пречистой Девы может,

Смиряя океан, ступить ему на грудь.


Я направлял свой бег к немыслимым Флоридам,

Где перемешаны цветы, глаза пантер,

Поводья радуги, и чуждые обидам

Подводные стада, и блеск небесных сфер.


Болот раскинувшихся видел я броженье,,

Где в вершах тростника Левиафан гниет;

Средь штиля мертвого могучих волн движенье,

Потоком падающий в бездну небосвод.


Ртуть солнца, ледники, костров небесных пламя!

Заливы, чья вода становится темней,

Когда, изъеденный свирепыми клопами,

В них погружается клубок гигантских змей.


Я детям показать хотел бы рыб поющих,

"И золотистых рыб, и трепетных дорад...

Крылатость придавал мне ветер вездесущий,

Баюкал пенистый, необозримый сад.


Порой, уставшему от южных зон и снежных,

Моря, чей тихий плач укачивал меня,

Букеты мрака мне протягивали нежно,

И, словно женщина, вновь оставался я.


Почти как остров, на себе влачил я ссоры

Птиц светлоглазых, болтовню их и помет.

Сквозь путы хрупкие мои, сквозь их узоры

Утопленники спать шли задом наперед.


Итак, опутанный коричневою пряжей,

Корабль, познавший хмель морской воды сполна,

Я, чей шальной каркас потом не станут даже

Суда ганзейские выуживать со дна;


Свободный, весь в дыму, туманами одетый,

Я, небо рушивший, как стены, где б нашлись

Все эти лакомства, к которым льнут поэты, -

Лишайник солнечный, лазоревая слизь;


Я, продолжавший путь, когда за мной вдогонку

Эскорты черных рыб пускались из глубин,

И загонял июль в пылавшую воронку

Ультрамарин небес ударами дубин;


Я, содрогавшийся, когда в болотной топи

Ревела свадьба бегемотов, сея страх, -

Скиталец вечный, я тоскую о Европе,

О парапетах ее древних и камнях.


Архипелаги звезд я видел, видел земли,

Чей небосвод открыт пред тем, кто вдаль уплыл...

Не в этих ли ночах бездонных, тихо дремля,

Ты укрываешься, Расцвет грядущих сил?


Но слишком много слез а пролил! Скорбны зори,

Свет солнца всюду слеп, везде страшна луна.

Пусть мой взорвется киль! Пусть погружусь я в море!

Любовью терпкою душа моя пьяна.


Коль мне нужна вода Европы, то не волны

Ее морей нужны, а лужа, где весной,

Присев на корточки, ребенок, грусти полный,

Пускает в плаванье кораблик хрупкий свой.


Я больше не могу, о воды океана,

Вслед за торговыми судами плыть опять,

Со спесью вымпелов встречаться постоянно

Иль мимо каторжных баркасов проплывать.


Перевод M. П. Кудинова

Впервые напечатано без ведома автора в "Лютэс" за 8-9 ноября 1883 г. и

в книге Верлена "Проклятые поэты" (1884).

Единственным источником служит копия Верлена, характер поправок на

которой указывает на то, что она была написана по памяти, хотя нельзя вполне

исключить копирование очень неразборчивой рукописи.

"Пьяный корабль" - одно из самых знаменитых стихотворений Рембо и

редкая вещь, по поводу которой сам поэт выражал (согласно свидетельству Э.

Делаэ) удовлетворение.

Впервые полный перевод стихотворения, выполненный прозой, дал в своей,

поныне не утратившей значения, книге "Предсмертные мысли XIX века во Франции

по ее крупнейшим литературным произведениям" (1901) киевский филолог и

философ А. Н. Гиляров (1855-1928). Названная книга давно стала редкостью, и

перевод Гилярова небезынтересен, хотя он задался странной целью ознакомить

читателя с этим "безобразным произведением", наделенным лишь "отталкивающим

своеобразием" (с. 582). Приводим некоторые фрагменты перевода:

"знаю небеса, разверзающиеся молниями, и смерчи, и буруны, и течения, я

знаю вечера, зарю, такую же возбужденную, как стая голубей, и я видел иногда

то, что человеку казалось, будто он видел...

Я мечтал о зеленой ночи с ослепительными снегами, о поцелуях, медленно

восходящих к глазам морей; о круговращении неслыханных соков и желтом и

голубом пробуждении певучих фосфоров.

Я следил целые месяцы, как, словно истерический коровник, прибой идет

на приступ скал, и я не думал о том, что светлые стопы Марий могут наложить

узду на напористые океаны...

Я видел звездные архипелаги и острова, которых безумные небеса открыты

для пловца: не в этих ли бездонных ночах ты спишь и не туда ли себя

изгоняешь, миллион золотых птиц, о будущая бодрость?

Но, поистине, я слишком много плакал. Зори раздирают душу, всякая луна

жестока, и всякое солнце горько. Острая любовь меня вспучила упоительными

оцепенениями. О, пусть разлетится мой киль. О, пусть я пойду в море!.."

В 1909 г. в Киеве же был опубликован первый (неполный) русский

стихотворный перевод "Пьяного корабля", сделанный поэтом Владимиром

Эльснером:


Я медленно плыл по реке величавой -

И вдруг стал свободен от всяких оков...

Тянувших бечевы индейцы в забаву

Распяли у пестрых высоких столбов.


Хранил я под палубой грузу немало:

Английскую пряжу, фламандский помол.

Когда моих спутников больше не стало,

Умчал меня дальше реки произвол.


Глухой, словно мозг еще тусклый ребенка,

Зимы безучастней, я плыл десять дней.

По суше циклоны бежали вдогонку...

Вывала ли буря той бури сильней?!


Проснулись во мне моряка дерзновенья;

Я пробкою прыгал по гребням валов,

Где столько отважных почило в забвенье,

Мне были не нужны огни маяков.


Нежнее, чем в тело сок яблок созрелых,

В мой кузов проникла морская волна.

Корму отделила от скреп заржавелых,

Блевотину смыла и пятна вина.


И моря поэме отдавшись влюбленно,

Следил я мерцавших светил хоровод...

Порой опускался, глядя изумленно,

Утопленник в лоно лазурное вод.


Сливаясь с пучиною все неразлучней,

То встретил, что ваш не изведает глаз -

Пьянее вина, ваших лир полнозвучней

Чудовищ любовный, безмолвный экстаз!..


Я видел, как молнии режуще-алый

Зигзаг небеса на мгновенье раскрыл;

Зари пробужденье еще небывалой,

Похожей на взлет серебряных крыл;


И солнца тяжелого сгусток пунцовый;

Фалангу смерчей, бичевавших простор;

Воды колыхание мутно-свинцовой,

Подобное трепету спущенных штор.


Заката красно-раскаленные горны,

Вечернего неба безмерный пожар,

Где мощный июль, словно угольщик черный,

Дубиной дробит искроблещущий жар.


Я, знаете ль, плыл мимо новой Флориды,

Глазами пантер там сверкали цветы.

Мне, зоркому, чудилось - зыбь Атлантиды

Рисует героев трагедий черты.


Следил, как, дрожа в истерической пляске,

Бросались буруны к прибрежьям нагим,

Подводного фосфора смутные краски,

То желтым сочившие, то голубым.


Я грезил о ночи слепительно-снежной,

Пустынной, свободной от снов и теней,

О странных лобзаньях медлительно-нежных,

Беззвучно ласкающих очи морей.


Потом миновал берега и затоны,

Где в топких низинах таится туман,

Как в верше, здесь гнил камышом окруженный,

Трясиной затянутый ливиафан.


И пены неся опахала, все шире

Змеилась кочующих воля череда.

В нетронутом птицами синем эфире

Летающих рыб проносились стада.


Встречал я далеких просторов светила -

Их только порты могли б увидать.

Грядущего фениксов там ли ты скрыла,

Природа - бессмертная мощная мать!

[. . . . . . . . . . . . . . . . . .]

Но слишком устал я чудесным томиться,

Нирваною холода, пыткой огня...

Так пусть же мой киль на куски раздробится

И море бесследно поглотит меня!
Я, вечный искатель манящих утопий,

Дерзавший стихий сладострастье впивать,

Как будто печалюсь о старой Европе

И берег перильчатый рад отыскать...


О волны, отравленный вашей истомой,

Соленою горечью моря пронзен,

Могу ли я плыть, где мосты и паромы

Пленятся багрянцем шумящих знамен?


Только спустя примерно двадцать лет появился у нас новый, на этот раз

уже полный перевод "Пьяного корабля" Д. Бродского:


Те, что мной управляли, попались впросак:

Их индейская меткость избрала мишенью,

Той порою, как я, без нужды в парусах,

Уходил, подчиняясь речному теченью.


Вслед за тем, как дала мне понять тишина,

Что уже экипажа не существовало, -

Я - голландец, под грузом хлопка и зерна,

В океан был отброшен порывами шквала.


С быстротою планеты, возникшей едва,

То ныряя на дно, то над бездной воспрянув,

Я летел, обгоняя полуострова,

По спиралям смещающихся ураганов.


Черт возьми! Это было триумфом погонь, -

Девять суток, как девять кругов преисподней!

Я бы руганью встретил маячный огонь,

Если б он просиял мне во имя господне!


И как детям вкуснее всего в их года

Говорит кислота созревающих яблок, -

В мой расшатанный трюм прососалась вода

И корму отделила от скреповищ дряблых.


С той поры я не чувствовал больше ветров -

Я всецело ушел, окунувшись, на зло им,

В композицию великолепнейших строф,

Отдающих озоном и звездным настоем.


И вначале была мне поверхность видна,

Где утопленник, набожно поднявший брови,

Меж блевотины, желчи и пленок вина

Проплывал, иногда с ватерлинией вровень,


Где сливались, дробились, меняли места

Первозданные ритмы, где в толще прибоя

Ослепительные раздавались цвета,

Пробегая, как пальцы по створкам гобоя.


Я знавал небеса - гальванической мглы,

Случку моря и туч, и буранов кипенье,

И я слушал, как солнцу возносит хвалы

Всполошенной зари среброкрылое пенье.


На закате, завидевши солнце вблизи,

Я все пятна на нем сосчитал. Позавидуй!

Я сквозь волны, дрожавшие как жалюзи,

Любовался прославленною Атлантидой.


С наступлением ночи, когда темнота

Становилась внезапно тошней и священней,

Я вникал в разбившиеся о борта

Предсказанья зеленых и желтых свечений.


Я следил, как с утесов, напрягших крестцы,

С окровавленных мысов, под облачным тентом,

В пароксизмах прибоя свисали сосцы,

Истекающие молоком и абсентом.


А вы знаете ли? Это я пролетал

Среди хищных цветов, где, как знамя Флориды,

Тяжесть радуги, образовавшей портал,

Выносили гигантские кариатиды.


Область крайних болот... Тростниковый уют -

В огуречном рассоле и вспышках метана

С незапамятных лет там лежат и гниют

Плавники баснословного Левиафана.


Приближенье спросонья целующих губ,

Ощущенье гипноза в коралловых рощах,

Где, добычу почуяв, кидается вглубь

Перепончатых гадов дымящийся росчерк.


Я хочу, чтобы детям открылась душа,

Искушенная в глетчерах, штилях и мелях,

В этих дышащих пеньем, поющих дыша,

Плоскогубых и золотоперых макрелях.


Где Саргассы развертываются, храня

Сотни бравых каркасов в глубинах бесовских,

Как любимую женщину, брали меня

Воспаленные травы - в когтях и присосках.


И всегда безутешные, - кто их поймет, -

Острова под зевающими небесами,

И раздоры, парламентские, и помет

Глупышей - болтунов с голубыми глазами.


Так я плавал. И разве не стоило свеч

Это пьяное бегство, поспеть за которым,

Я готов на пари, если ветер чуть свеж,

Не под силу ни каперам, ни мониторам.


Пусть хоть небо расскажет о дикой игре,

Как с налету я в нем пробивал амбразуры,

Что для добрых поэтов хранят винегрет

Из фурункулов солнца и сопель лазури,


Как летел мой двойник, сумасшедший эстамп,

Отпечатанный сполохами, как за бортом, -

По уставу морей, - занимали места

Стаи черных коньков неизменным эскортом.


Почему ж я скучаю? Иль берег мне мил?

Парапетов Европы фамильная дрема?

Я, что мог лишь томиться, за тысячу миль

Чуя течку слоновью и тягу Мальстрема.


Забываю созвездия и острова,

Умоляющие: оставайся, поведав:

Здесь причалы для тех, чьи бесправны права,

Эти звезды сдаются в наем для поэтов.


Впрочем, будет! По-прежнему солнца горьки,

Исступленны рассветы и луны свирепы, -

Пусть же бури мой кузов дробят на куски,

Распадаются с треском усталые скрепы.


Если в воды Европы я все же войду,

Ведь они мне покажутся лужей простою, -

Я - бумажный кораблик, - со мной не в ладу

Мальчик, полный печали, на корточках стоя?


Заступитесь, о волны! Мне, в стольких морях

Побывавшему, мне ли под грузом пристало

Пробиваться сквозь флаги любительских яхт

И клейменых баркасов на пристани малой?


В 1935 г. появился перевод Б. Лившица:
Когда бесстрастных рек я вверился теченью,

Не подчинялся я уже бичевщикам:

Индейцы-крикуны их сделали мишенью,

Нагими пригвоздив к расписанным столбам.


Мне было все равно; английская ли пряжа,

Фламандское ль зерно мой наполняют трюм.

Едва я буйного лишился экипажа,

Как с дозволения Рек понесся наобум.


Я мчался под морских приливов плеск суровый,

Минувшею зимой, как мозг ребенка, глух,

И Полуострова, отдавшие найтовы,

В сумятице с трудом переводили дух.


Благословение приняв от урагана,

Я десять суток плыл, пустясь, как пробка, в пляс

По волнам, трупы жертв влекущим неустанно,

И тусклых фонарей забыл дурацкий глаз.


Как мякоть яблока моченого приятна

Дитяти, так волны мне сладок был набег;

Омыв блевотиной и вин сапфирных пятна

Оставив мне, снесла она и руль и дрек.


С тех пор я ринулся, пленен ее простором,

В поэму моря, в звезд таинственный настой,

Лазури водные глотая, по которым

Плывет задумчивый утопленник порой.


И где, окрасив вдруг все бреды, все сапфиры,

Все ритмы вялые златистостью дневной,

Сильней, чем алкоголь, звончей, чем ваши лиры,

Любовный бродит сок горчайшей рыжиной.


Я знаю молнией разорванный до края

Небесный свод, смерчи, водоворотов жуть,

И всполошенную, как робких горлиц стая,

Зарю, и то, на что не смел никто взглянуть.


Я видел солнца диск, который, холодея,

Сочился сгустками сиреневых полос,

И вал, на древнего похожий лицедея,

Объятый трепетом, как лопасти колес.


В зеленой снежной мгле мне снились океанов

Лобзания; в ночи моим предстал глазам,

Круговращеньем сил неслыханных воспрянув,

Певучих фосфоров светящийся сезам.


Я видел, как прибой - коровник в истерии, -

Дрожа от ярости, бросался на утес,

Но я еще не знал, что светлых ног Марии

Страшится Океан - отдышливый Колосс.


Я плыл вдоль берегов Флорид, где так похожи

Цветы на глаз пантер; людская кожа там

Подобна радугам, протянутым, как вожжи,

Под овидью морей к лазоревым стадам.


Болота видел я, где, разлагаясь в гнили

Необозримых верш, лежит Левиафан,

Кипенье бурных вод, взрывающее штили,

И водопад, вдали гремящий, как таран.


Закаты, глетчеры и солнца, лун бледнее,

В заливах сумрачных чудовищный улов:

С деревьев скрюченных скатившиеся змеи,

Покрытые живой коростою клопов.


Я детям показать поющую дораду

Хотел бы, с чешуей багряно-золотой.

За все блуждания я ветрами в награду

Обрызган пеной был и окрылен порой.


Порой, от всех широт устав смертельно, море,

Чей вопль так сладостно укачивал меня,

Дарило мне цветы, странней фантасмагорий,

И я, как женщина, колени преклони,


Носился, на борту лелея груз проклятый,

Помет крикливых птиц, отверженья печать,

Меж тем как внутрь меня, сквозь хрупкие охваты,

Попятившись, вплывал утопленник поспать.


И вот, ощеренный травою бухт, злодейски

Опутавшей меня, я тот, кого извлечь

Не в силах монитор, ни парусник ганзейский

Из вод, дурманящих мой кузов, давший течь;


Я, весь дымящийся, чей остов фиолетов,

Я, пробивавший твердь, как рушат стену, чей

Кирпич покрылся сплошь - о лакомство портов! -

И лишаями солнц, и соплями дождей;


Я, весь в блуждающих огнях, летевший пулей,

Сопровождаемый толпой морских коньков,

В то время как стекал под палицей июлей

Ультрамарин небес в воронки облаков;


Я, слышавший вдали, Мальштрем, твои раскаты

И хриплый голос твой при случке, бегемот,

Я, неподвижностей лазурных соглядатай,

Хочу вернуться вновь в тишь европейских вод.


Я видел звездные архипелаги в лоне

Отверстых мне небес - скитальческий мой бред:

В такую ль ночь ты спишь, беглянка, в миллионе

Золотоперых птиц, о Мощь грядущих лет?


Я вдоволь пролил слез. Все луны так свирепы,

Все зори горестны, все солнца жестоки,

О, пусть мой киль скорей расколет буря в щепы,

Пусть поглотят меня подводные пески.


Нет, если мне нужна Европа, то такая,

Где перед лужицей в вечерний час дитя

Сидит на корточках, кораблик свой пуская,

В пахучем сумраке бог весть о чем грустя.


Я не могу уже, о волны, пьян от влаги,

Пересекать пути всех грузовых судов,

Ни вашей гордостью дышать, огни и флаги,

Ни плыть под взорами ужасными мостов.


Перевод П. Антокольского:
Между тем как несло меня вниз по теченью,

Краснокожие кинулись к бичевщикам,

Всех раздев догола, забавлялись мишенью,

Пригвоздили их намертво к пестрым столбам.


Я остался один без матросской ватаги.

В трюме хлопок промок и затлело зерно.

Казнь окончилась. К настежь распахнутой влаге

Понесло меня дальше, - куда, все равно.


Море грозно рычало, качало и мчало,

Как ребенка, всю зиму трепал меня шторм.

И сменялись полуострова без причала,

Утверждал свою волю соленый простор.


В благодетельной буре теряя рассудок,

То как пробка скача, то танцуя волчком,

Я гулял по погостам морским десять суток,

Ни с каким фонарем маяка не знаком.


Я дышал кислотою и сладостью сидра.

Сквозь гнилую обшивку сочилась волна.

Якорь сорван был, руль переломан и выдран,

Смыты с палубы синие пятна вина.


Так я плыл наугад, погруженный во время,

Упивался его многозвездной игрой,

В этой однообразной и грозной поэме,

Где ныряет утопленник, праздный герой;


Лиловели на зыби горячечной пятна,

И казалось, что в медленном ритме стихий

Только жалоба горькой любви и понятна -

Крепче спирта, пространней, чем ваши стихи.


Я запомнил свеченье течений глубинных,

Пляску молний, сплетенную как решето,

Вечера - восхитительней стай голубиных,

И такое, чего не запомнил никто.


Я узнал, как в отливах таинственной меди

Меркнет день и расплавленный запад лилов,

Как подобно развязкам античных трагедий

Потрясает раскат океанских валов.


Снилось мне в снегопадах, лишающих зренья,

Будто море меня целовало в глаза.

Фосфорической пены цвело озаренье,

Животворная, вечная та бирюза.


И когда месяцами, тупея от гнева,

Океан атакует коралловый риф,

Я не верил, что встанет Пречистая Дева,

Звездной лаской рычанье его усмирив.


Понимаете, скольких Флорид я коснулся?

Там зрачками пантер разгорались цветы;

Ослепительной радугой мост изогнулся,

Изумрудных дождей кочевали гурты.


Я узнал, как гниет непомерная туша,

Содрогается в неводе Левиафан,

Как волна за волною вгрызается в сушу,

Как таращит слепые белки океан;


Как блестят ледники в перламутровом полдне,

Как в заливах, в лимонной грязи, на мели,

Змеи вяло свисают с ветвей преисподней

И грызут их клопы в перегное земли.


Покажу я забавных рыбешек ребятам,

Золотых и поющих на все голоса,

Перья пены на острове, спячкой объятом,

Соль, разъевшую виснущие паруса.


Убаюканный морем, широты смешал я,

Перепутал два полюса в тщетной гоньбе.

Прилепились медузы к корме обветшалой,

И, как женщина, пав на колени в мольбе,


Загрязненный пометом, увязнувший в тину,

В щебетанье и шорохе маленьких крыл,

Утонувшим скитальцам, почтив их кончину,

Я свой трюм, как гостиницу на ночь, открыл.


Был я спрятан в той бухте лесистой и снова

В море выброшен крыльями мудрой грозы,

Не замечен никем с монитора шального,

Не захвачен купечеством древней Ганзы,


Лишь всклокочен как дым и как воздух непрочен,

Продырявив туманы, что мимо неслись,

Накопивший - поэтам понравится очень! -

Лишь лишайники солнца и мерзкую слизь,


Убегавший в огне электрических скатов

За морскими коньками по кипени вод,

С вечным звоном в ушах от громовых раскатов,

Когда рушился ультрамариновый свод,


Сто раз крученый-верченый насмерть в мальштреме.

Захлебнувшийся в свадебных плясках морей,

Я, прядильщик туманов, бредущий сквозь время,

О Европе тоскую, о древней моей.


Помню звездные архипелаги, но снится

Мне причал, где неистовый мечется дождь, -

Не оттуда ли изгнана птиц вереница,

Золотая денница, Грядущая Мощь?


Слишком долго я плакал! Как юность горька мне,

Как луна беспощадна, как солнце черно!

Пусть мой киль разобьет о подводные камни,

Захлебнуться бы, лечь на песчаное дно.


Ну, а если Европа, то пусть она будет,

Как озябшая лужа, грязна и мелка,

Пусть на корточках грустный мальчишка закрутит

Свой бумажный кораблик с крылом мотылька.


Надоела мне зыбь этой медленной влаги,

Паруса караванов, бездомные дни,

Надоели торговые чванные флаги

И на каторжных страшных понтонах огни!


К тексту "Пьяного корабля" несколько раз обращался Леонид Мартынов. Мы

даем последний вариант его перевода стихотворения Рембо, "замечательного

поэта, которого никуда не денешь даже не столько из девятнадцатого,

породившего его века, сколько из нашего двадцатого, безмерно возвысившего

его столетия" {Мартынов Леонид. Воздушные фрегаты, М.: Современник, 1974, с.

294.}.


Перевод Л. Мартынова:
Когда, спускавшийся по Рекам Безразличья,

Я от бичевников в конце концов ушел,

Их краснокожие для стрел своих в добычу,

Галдя, к цветным столбам прибили нагишом.


И плыл я, не грустя ни о каких матросах,

Английский хлопок вез и груз фламандской ржи.

Когда бурлацкий вопль рассеялся на плесах,

Сказали реки мне: как хочешь путь держи!


Зимой я одолел приливов суматоху,

К ней глух, как детский мозг, проснувшийся едва.

И вот от торжества земных тоху-во-боху

Отторглись всштормленные полуострова.


Шторм освятил мои морские пробужденья.

И десять дней подряд, как будто пробка в пляс

Средь волн, что жертв своих колесовали в пене,

Скакал я, не щадя фонарных глупых глаз.


Милей, чем для детей сок яблок кисло-сладкий,

В сосновый кокон мой влазурилась вода,

Отмыв блевотину и сизых вин осадки,

Слизнув тяжелый дрек, руль выбив из гнезда.


И окунулся я в поэму моря, в лоно,

Лазурь пожравшее, в медузно-звездный рой,

Куда задумчивый, бледнея восхищенно,

Пловец-утопленник спускается порой.


Туда, где вытравив все синяки, все боли,

Под белобрысый ритм медлительного дня

Пространней ваших лир и крепче алкоголя

Любовной горечи пузырится квашня.


Молнистый зев небес, и тулово тугое

Смерча, и трепет зорь, взволнованных под стать

Голубкам вспугнутым, и многое другое

Я видывал, о чем лишь грезите мечтать!


Зиял мистическими ужасами полный

Лик солнца низкого, косясь по вечерам

Окоченелыми лучищами на волны.

Как на зыбучий хор актеров древних драм.


Мне снилась, зелена, ночь в снежных покрывалах

За желто-голубым восстанием от сна

Певучих фосфоров и соков небывалых

В морях, где в очи волн вцелована луна.


Следил я месяца, как очумелым хлевом

Прибой в истерике скакал на приступ скал, -

Едва ли удалось бы и Мариям-девам

Стопами светлыми умять морской оскал.


А знаете ли вы, на что она похожа,

Немыслимость Флорид, где с кожей дикарей

Сцвелись глаза пантер и радуги, как вожжи

На сизых скакунах под горизонт морей!


Я чуял гниль болот, брожение камышье

Тех вершей, где живьем Левиафан гниет,

И видел в оке бурь бельмастые затишья

И даль, где звездопад нырял в водоворот.


Льды, перлы волн и солнц, жуть н_а_ мель сесть в затоне,

Где змей морских грызут клопы морские так,

Что эти змеи зуд мрачнейших благовоний,

Ласкаясь, вьют вокруг коряжин-раскоряк.


А до чего бы рад я показать ребятам

Дорад, певучих рыб и золотых шнырей -

Там несказанный вихрь цветочным ароматом

Благословлял мои срыванья с якорей!


Своими стонами мне услащала качку

Великомученица полюсов и зон

Даль океанская, чьих зорь вдыхал горячку

Я, точно женщина, коленопреклонен,


Когда крикливых птиц, птиц белоглазых ссоры,

Их гуано и сор вздымались мне по грудь

И все утопленники сквозь мои распоры

Шли взад пятки в меня на кубрике вздремнуть!


Но я корабль, беглец из бухт зеленохвостых

В эфир превыше птиц, чтоб, мне подав концы,

Не выудили мой водою пьяный остов

Ни мониторы, ни ганзейские купцы,


Я вольный, дымчатый, туманно-фиолетов,

Я скребший кручи туч, с чьих красных амбразур

Свисают лакомства отрадны для поэтов -

Солнц лишаи и зорь сопливая лазурь,


Я в электрические лунные кривули,

Как щепка вверженный, когда неслась за мной

Гиппопотамов тьма, а грозные Июли

Дубасили небес ультрамарин взрывной,


Я за сто миль беглец от изрыганий бурных,

Где с Бегемотом блуд толстяк Мальстром творил, -

Влекусь я, вечный ткач недвижностей лазурных,

К Европе, к старине резных ее перил!


Я, знавший магнетизм архипелагов звездных,

Безумием небес открытых для пловцов!

Самоизгнанницей, не в тех ли безднах грозных

Спишь, Бодрость будущая, сонм златых птенцов!


Но, впрочем, хватит слез! Терзают душу зори.

Ужасна желчь всех лун, горька всех солнц мездра!

Опойно вспучен я любовью цепкой к морю.

О, пусть мой лопнет киль! Ко дну идти пора.


И если уж вода Европы привлекает,

То холодна, черна, в проломах мостовой,

Где грустное дитя, присев на корточки, пускает,

Как майских мотыльков, кораблик хрупкий свой.


О волны, тонущий в истоме ваших стонов,

Я ль обгоню купцов-хлопкоторговцев здесь,

Где под ужасными глазищами понтонов

Огней и вымпелов невыносима спесь!


Комментарий составлен Н. И. Балашовым.


База данных защищена авторским правом ©refedu.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница