Тонио крёгер перевод Наталии Манн



страница1/6
Дата26.06.2016
Размер0.81 Mb.
  1   2   3   4   5   6
ТОМАС МАНН

ТОНИО КРЁГЕР


Перевод Наталии Манн

Зимнее солнце, стоявшее над тесным старым городом, за слоем облаков

казалось лишь молочно-белым, блеклым сиянием. В узеньких улочках меж домов

с островерхими крышами было сыро и ветрено; время от времени с неба

сыпалось нечто вроде мягкого града - не лед и не снег.

В школе кончились занятия. На мощеный двор и через решетчатые ворота на

улицу ватагами выбегали освобожденные узники, чтоб тотчас же разбрестись

кто куда. Школьники постарше левой рукой степенно прижимали к плечу сумки

с книгами, а правой - выгребали против ветра, спеша к обеду. Мелкота

бежала веселой рысцою, так что снеговая каша брызгами разлеталась во все

стороны, а школьные пожитки тарахтели в ранцах из тюленьей кожи. Впрочем,

все мальчики, независимо от возраста, с почтением во взоре снимали фуражки

перед Вотановой шляпой и Юпитеровой бородой размеренно шагавшего старшего

учителя...

- Ну, скоро ты, Ганс? - спросил заждавшийся на улице Токио Крёгер и,

улыбаясь, двинулся навстречу другу, который выходил из ворот и, увлеченный

разговором с товарищами, совсем уж было собрался уйти с ними...

- А что? - спросил тот, взглянув на Тонио. - Ах да! Ну, ладно,

пройдемся немного.

Тонио не отвечал, глаза его стали грустными. Неужто же Ганс позабыл и

только сейчас вспомнил, что они уговаривались сегодня часок-другой

погулять вдвоем? А он-то весь день радовался этому уговору!

- Ну, прощайте, друзья! - сказал товарищам Ганс Гансен, - Мы с Крёгером

еще немного пройдемся.

И они свернули налево, в то время как остальные пошли направо.

Ганс и Тонио могли позволить себе эту прогулку после занятий, так как

Дома у того и. у другого обедали в четыре часа. Отцы их были крупными

негоциантами, занимали выборные должности и пользовались немалым влиянием

в городе. Ганссны из рода в род владели обширными лесными складами внизу у

реки, где мощные механические пилы с шипением и свистом обрабатывали

древесные стволы. Тонио был сыном консула Крёгера, того самого, чье

фирменное клеймо - широкое и черное - красовалось на больших мешках с

зерном, которые ломовики целыми днями развозили по улицам, и чей

поместительный старый дом, доставшийся ему от предков, слыл самым

барственным во всем городе... Друзьям то и дело приходилось снимать

фуражки при встрече со знакомыми, среди которых попадались и такие, что

первыми почтительно здоровались с четырнадцатилетними мальчуганами...

У обоих были переброшены через плечо сумки с книгами, оба были хорошо и

тепло одеты: Гане - в бушлат, с выпущенным наружу синим воротником

матроски, Тонио - в серое пальто с кушаком. Ганс, по обыкновению, был в

датской матросской шапочке с короткими лентами, из-под которой выбивалась

прядь белокурых волос. Статный, широкоплечий, узкобедрый, с открытым и

ясным взглядом серо-голубых глаз, он был очень хорош собою. Под круглой

меховой шапкой Тонио виднелось смуглое, тонкое лицо южанина и глаза с

тяжелыми веками; оттененные чуть заметной голубизной, они мечтательно и

немного робко смотрели на мир...

Рот и подбородок Тонио отличались необыкновенно мягкими очертаниями.

Походка у него была небрежная и неровная, тогда как стройные ноги

Ганса, обтянутые черными чулками, ступали упруго и четко.

Тонио не говорил ни слова. У него было тяжело на сердце. Нахмурив

разлетные брови, вытянув губы, как бы для того, чтобы свистнуть, и склонив

голову набок, он сурово смотрел вдаль. Этот наклон головы и хмурое

выражение лица были характерны для него.

Внезапно Ганс взял Тонио под руку и слегка покосился на своего друга,

он ведь отлично знал, что с ним творится. И хотя Тонио еще некоторое время

хранил молчание, на душе у него сразу полегчало.

- Не думай, что я позабыл, Тонио, - сказал Ганс, глядя себе под ноги, -

я просто считал, что сегодня у нас ничего не выйдет, очень уж холодно и

ветрено. Но я-то холода не боюсь, а ты молодец, что, несмотря ни на что,

дождался меня. Я решил, что ты ушел домой, и злился...

Каждая жилка в Тонио радостно затрепетала от этих слов.

- Давай-ка пойдем по валам, - растроганно отвечал он. - По Мельничному

и Голштинскому, таким образом я провожу тебя до дому... Не беда, что

обратно мне придется идти одному, - в следующий раз ты меня проводишь.

Он, собственно, не очень-то верил Гансу, прекрасно понимая, что тот и

вполовину не придает такого значения этой прогулке. Но видел, что Ганс

раскаивается в своей забывчивости, ищет примирения, и отнюдь не хотел от

этого примирения уклоняться...

Дело в том, что Тонио любил Ганса Ганеена и уже немало из-за него

выстрадал. А тот, кто сильнее любит, всегда внакладе и должен страдать, -

душа четырнадцатилетнего мальчика уже вынесла из жизни этот простой и

жестокий урок; по самой своей натуре он очень дорожил такими житейскими

наблюдениями, внутренне как бы брал их на заметку, даже радовался им, хотя

отнюдь ими не руководствовался и никаких практических выводов для себя из

них не делал. Так уж он был устроен, что эта наука казалась ему куда

важнее, куда интереснее знаний, которые ему навязывали в школе. Во время

уроков, в классе под готическими сводами, он главным образом размышлял над

этими истинами, стараясь как можно полнее продумать и прочувствовать их.

При этом он ощущал почти такую же радость, как в часы, когда расхаживал со

скрипкой по комнате (Тонио играл на скрипке), извлекая из нее самые нежные

звуки, которые сливались с плеском фонтана, в саду, под старым орешником,

посылавшего высоко в воздух свои резвые струи.

Фонтан в саду под старым орешником, скрипка и морские дали, дали

Балтийского моря, чьи летние грезы ему удавалось подслушать во время

каникул, все это было тем, что он любил, чем старался окружать себя, среди

чего протекала его внутренняя жизнь. Все эти слова и образы непроизвольно

складывались в стихи, да и вправду нередко звучали в стихах, которые

случалось слагать Тонио Крёгеру.

Тетрадь со стихами собственного сочинения! Слух об этой тетради,

распространившийся по его, Тонио, оплошности, изрядно повредил ему во

мнении одноклассников и учителей. Правда, сыну консула Крёгера казалось,

что глупо и подло порицать человека за писание стихов, и он презирал своих

товарищей и учителей, впрочем и без того внушавших ему отвращенье дурными

манерами и мелкими слабостями, которые он подмечал в них с удивительной

проницательностью. С другой стороны, он и сам, считая стихотворство чем-то

неуместным, даже неподрбающим, признавал правоту тех, что его осуждали. И

все-таки продолжал стихотворствовать...

Поскольку дома он попусту растрачивал время, а в школе был мешкотен,

рассеян и на дурном счету, то и отметки приносил самые дурные, что очень

огорчало и сердило его отца, высокого, изящно одетого господина, с умными

голубыми глазами и неизменным полевым цветком в петлице.

Зато матери Тонио, его черноволосой красавице матери, носившей имя

Консуэло и нисколько не похожей на всех остальных дам в городе, - отец

когда-то привез ее из далеких краев, расположенных в самом низу карты, -

его отметки были совершенно безразличны.

Тонио любил свою смуглую пылку-ю мать, чудесно игравшую на рояле и на

мандолине, и радовался ее безразличию к тому, что все у него не так, как у

людей. Но в то же время он чувствовал, что гнев отца достойнее и

почтеннее; хотя тот на все лады и распекал сына, Тонио в глубине души

соглашался с ним, а веселую беспечность матери находил немного непутевой.

Временами он думал примерно так: "Ну пусть уж я такой, как есть,

нерадивый, упрямый, пусть я размышляю о вещах, которые нисколько не

интересуют других, пусть не хочу и не могу измениться. Но, конечно, за это

меня нужно бранить и наказывать, а не отделываться игрой на рояле и

поцелуями. Мы же не цыгане в таборе, а добропорядочные люди: консул

Крёгер, семейство Крёгеров..." Нередко он даже спрашивал себя: "Почему я

какой-то отщепенец, не такой, как все, почему учителя ко мне придираются,

а сам я сторонюсь товарищей? Ведь это хорошие, благонравные ученики, - то,

что называется "золотой серединой". Учителя не кажутся им смешными, они не

пишут стихов и думают о том, о чем положено думать и что можно высказывать

вслух. Какими порядочными, со всеми согласными они ощущают себя, и как

это, наверно, им приятно... Кто же я такой и что со мной будет дальше?"

Эта склонность Тони о рассматривать себя и свое отношение к жизни со

стороны играла большую роль в его любви к Гансу Гансену. Он любил его

прежде всего за красоту, но еще и за то, что Ганс решительно во всем был

его противоположностью. Ганс Гансом прекрасно учился, был.отличным

спортсменом, ездил верхом, занимался гимнастикой, плавал, как рыба, и

пользовался общей любовью.

Учителя, можно сказать, души в нем но чаяли, звали его но имени"

всячески поощрили, товарищи заискивали в нем, мужчины и дамы,

встречаясь с ним на улице, гладили белокурые пряди, выбивающиеся из-под

его датской матросской шапочки, и говорили:

- Здравствуй, Ганс Гансом, что за славные у тебя кудри! Ну, как? Все

еще первый ученик? Молодчина! Кланяйся маме и папе, мой мальчик!

Таков был Ганс Гансен, и Томно Крёгер, смотря на него, всякий раз

ощущал завистливую тоску. Она гнездилась где-то повыше груди и жгла его

сердце. "Ну у кого еще могут быть такие голубые глаза; кто, кроме тебя,

живот в таком счастливом единении со всем миром? - думал Тонно-.. - Ты

всегда находишь себе благопристойные, респектабельные занятия. Покончив с

приготовлением уроков, ты отправляешься в манеж или выпиливаешь из дерева

какие-нибудь вещички; даже во время каникул у моря ты по горло занят

греблей, катаньем под парусом или плаваньем, тогда как я праздно валяюсь

на песке, всматриваясь в таинственные "змеионня, что пробегают по лику

моря. Поэтому и ясны твои глаза. Быть таким, как ты..."

Впрочем, он но делал попыток стать таким, как Ганс Гансом, а может

быть, и но хотел этого всерьез. Но, оставаясь самим собою, он мучительно

желал, чтобы Ганс любил его, и на свой лад домогался его любви: всей

душой, медлительно, самозабвенно, в печали и томлении - томлении, что

гложет и жжет больнее, чем буйная страсть, которую можно было бы пред-,

положить в нем, судя но его южному облику.

И он домогался не напрасно. Ганс видел, что Тонио кое в чем его

превосходит, - например, в известной изощренности речи, позволявшей ему

высказывать необычные мысли; к тому же Ганс хорошо понимал, что столкнулся

здесь с чувством, необычайно сильным и нежным, и умел быть благодарным; он

доставлял Тонио немалую радость своим дружелюбием, по также и муки:

ревность, разочарование, горечь от безнадежных попыток установить наконец

духовную общность. Примечательно, что Тонио, завидовавший душевному складу

Ганса Гансона, все же постоянно пытался приобщить его к своим интересам,

но это ему удавалось разве что на мгновение, а скорей и вовсе не

удавалось...

- Я прочитал одну изумительную, потрясающую вещь... - говорил он.

Они шли и на ходу лакомились из кулечка леденцами, купленными за десять

пфеннигов у бакалейщика Иверсена на Мельничной улице.

- Ты должен прочесть ее, Ганс, это "Дон Карлос" Шиллера... я тебе

принесу его, если хочешь...

- Да мет уж, Тонио, куда мне! - отвечал Ганс Гансен. - Лучше я останусь

при своих книгах о лошадях. Иллюстрации там, доложу я тебе, первый сорт.

Приходи - посмотришь. Это моментальные снимки, на них видишь лошадей,

идущих рысью, галопом, берущих препятствия - в таких положениях, которые

обычно и не успеваешь заметить из-за быстроты...

- Неужто во всех положениях? - учтиво откликался Тонио. - Здорово! Что

же касается "Дон Карлоеа", так это даже словами не скажешь. Там есть

места, вот увидишь, что ты прямо взвиваешься;, словно от удара кнутом.

- Кнутом? - переспрашивает Ганс Гансен. - Как так?

- Ну, например, место, где король плачет, оттого что маркиз обманул

его... А он обманул его ради принца, понимаешь, которому принес себя в

жертву. И вот из кабинета в приемную просачивается весть, что король

плакал. "Плакал? Король плакал?" Придворные в полном замешательстве, а

тебя прямо в дрожь бросает, потому что это страшно непреклонный, грозный

король. Но вполне понятно, отчего он плакал, и я лично жалею его куда

больше, чем принца и маркиза, вместе взятых. Он ведь так одинок всегда.

Никто его не любит. И вот ему показалось, что он наконец нашел человека, а

этот человек предал его...

Ганс Гансен сбоку заглянул в лицо Тонио, и что-то в этом лице, видимо,

расположило его в пользу затронутой темы, ибо он опять просунул руку под

руку Тонио и спросил:

- А каким же образом он его предал, Тонио?

Тонио оживился.

- Дело втом, - начал он, - что все письма в Брабант и во Фландрию...

- А вон идет Эрвин Иммерталь, - сказал Ганс.

Тонио умолк. "Чтоб ему провалиться, этому Иммерталю! - подумал он. -

Надо же было, чтобы именно он попался навстречу! Наверное, увяжется за

нами и всю дорогу будет говорить о манеже..."

Эрвин Иммерталь тоже брал уроки верховой езды. Он был сыном директора

банка и жил за городскими воротами. Кривоногий, с раскосыми глазами и уже

без ранца, он шел им навстречу по аллее.

- Здорово, Иммерталь! - крикнул Ганс. - Мы с Крёгером решили

прогуляться.

- Мне надо кое-что купить в городе... Но я вас немного провожу... Что

это у вас? Леденцы? Спасибо, возьму две штучки. Завтра у нас урок, Ганс. -

Он имел в виду урок верховой езды.

- Отлично! - сказал Ганс. - Теперь мне купят "ожаные гетры, в последний

раз я получил пятерку за езду...

- Ты ведь не ходишь в манеж, Крёгер? - поинтересовался Иммерталь, и

глаза у него стали как две блестящие щелочки...

- Нет, - как-то робко ответил Тонио.

- А ты, Крёгер, попроси отца, чтобы он разрешил тебе присоединиться к

нам, - сказал Ганс Гансен.

- Что ж, можно, - согласился Тонио торопливо и в то же время

равнодушно. На мгновенье у него сдавило горло оттого, что Ганс назвал его

по фамилии; Ганс это, видимо, почувствовал, так как незамедлительно

пояснил:


- Я назвал тебя "Крёгер", потому что имя у тебя какое-то ненормальное;

ты уж прости, но я его терпеть не могу. Тонио... Да это вообще не имя.

Но ты тут, конечно, ни при чем.

- Тебя, наверно, потому так назвали, что это звучит по-иностранному и

очень необыкновенно, - с деланным сочувствием заметил Иммерталь.

У Тонио задрожали губы. Но он взял себя в руки и сказал:

- Да, имя дурацкое; и я бы, конечно, предпочел зваться Генрихом или

Вильгельмом. Меня окрестили так в честь маминого брата Антонио. Моя мать

ведь не здешняя...

Он замолчал, предоставив своим спутникам рассуждать о лошадях и шорных

изделиях. Ганс взял под руку Иммерталя и говорил с таким оживлением и

интересом, какого в нем никогда бы не пробудил "Дон Карлос"... У Тонио

временами дрожал подбородок и щекотало в носу от желания заплакать; он

удержался от слез только усилием воли.

Гансу не нравится его имя - что тут поделаешь? Его зовут Гансом,

Иммерталя - Эрвином, это общепринятые имена, ими никого не удивишь.

А "Тонио" звучит по-иностранному и несколько экзотично. Да, хочет он

того или нет, а все с ним получается как-то необыкновенно, поэтому он

одинок и не похож на всех остальных людей, добропорядочных и обыкновенных,

хоть он и не цыган из табора, а сын консула Крёгера, из рода Крёгеров...

Но почему же Ганс называл его "Тонио", покуда они были одни, а как только

к ним присоединился третий, стал стыдиться своего друга? Временами они

близки с Гансом, - это несомненно. "Каким же образом он его предал,

Тонио?" - спросил Ганс и взял его под руку. Но не успел объявиться этот

Иммерталь, как он вздохнул с облегчением и оставил его, да еще ни за что

ни про что попрекнул иностранным именем. Как больно все это видеть и

понимать!.. Ганс Гансен совсем неплохо к нему относится с глазу на глаз,

он это знает. Но едва появится третий - и он уже его стыдится, жертвует им

для другого. И Тонио опять одинок. Он подумал о короле Филиппе. Король

плакал.


- Что ж это я делаю! - воскликнул Эрвин Иммерталь. - Мне ведь давно

пора в город! До свиданья, друзья, спасибо за леденцы. - С этими словами

он вскочил на скамейку, с которой они поравнялись, пробежал по ней на

своих кривых ногах и рысцой затрусил по дороге.

- Иммерталь мне нравится, - веско проговорил Ганс. У него была

самоуверенная манера всеобщего баловня объявлять о своих антипатиях и

симпатиях, точно он милостиво жаловал ими окружающих...

Потом он опять заговорил о верховой езде, - раз напав на эту тему, он

не мог остановиться. До гансеновского дома было уже близко; дорога по

валам отнимала не так много времени. Они придерживали шапки и наклоняли

головы, защищая лица от сырого холодного ветра, стонавшего в голых

трескучих кронах деревьев. Ганс Гансен говорил без умолку, а Тонио лишь

изредка и довольно принужденно восклицал "ах" или "да", и то, что Ганс в

увлечении снова взял его под руку, уже его не радовало: ведь то была

только мнимая, ничего не значащая близость.

Они спустились к вокзалу, посмотрели на поезд с неуклюжей торопливостью

громыхавший мимо них, от нечего делать пересчитали вагоны и помахали

человеку в шубе, восседавшему на задней площадке последнего. На

Линденплаце, перед домом Гансена, они остановились; Ганс наглядно и притом

весьма обстоятельно доказал, как интересно кататься на калитке, под

отчаянный визг петель. Затем они стали прощаться.

- Ну, мне пора! До свиданья, Тонио. В следующий раз я непременно пойду

тебя провожать, будь уверен!

- До свиданья, Ганс, - отвечал Тонио. - Я с удовольствием прогулялся. -

Они пожали друг другу руки, мокрые и вымазанные ржавчиной вследствие

упражнений с калиткой. Но когда Ганс посмотрел в глаза Тонио, на его

красивом лице изобразилось нечто вроде раскаяния.

- На днях непременно прочту "Дон Карлоса", - быстро проговорил он. -

Должно быть, замечательная штука эта история с королем в кабинете, - Затем

он сунул под мышку сумку с книгами и побежал через палисадник. Но прежде

чем войти в дом, еще раз обернулся и кивнул головой.

Тонпо Крёгер, счастливый и просветленный, отправился восвояси.

Ветер дул ему в спину, но но только поэтому ему было теперь легко идти.

Ганс прочитает "Дон Карлоса", и у них будет что-то такое, во что не

сунется ни Иммерталь, ни кто-либо еще! Как хорошо они понимают друг друга!

Чего доброго, со временем он и Ганса приохотит писать стихи. Ист, нет, это

уж лишнее! Ганс не должен быть похожим на него, пусть остается самим

собой, жизнерадостным и сильным, каким все любят его и больше всех он,

Тонио. А то, что Ганс прочтет "Дои Карлоса", ему но помешает!

Тонио прошел под старинными приземистыми городскими воротами, миновал

гавань и стал круто подниматься по ветреной и мокрой улице к родительскому

дому. Сердце его в эти минуты жило: оно было переполнено тоской, грустной

завистью, легким презрением и невинным блаженством.

Белокурая Инге, Ингеборг Хольм, дочь доктора Холь.ма, жившего на

Рыночной площади, посреди которой высился островерхий и затейливый

готический колодец, была та, кого Тонно Крёгер полюбил в шестнадцать лет.

Как это случилось? Он сотни раз видел со и раньше. Но однажды вечером,

в необычном освещении, он увидел, как она, разговаривая с подругой,

задорно засмеялась, склонила голову набок, каким-то своим, особым жестом

поднесла к затылку руку, не очень узкую, по слишком изящную и совсем еще

детскую руку, и при этом белый кисейный рукав, соскользнув, открыл ее

локоть, услышал, как она со свойственной только ей интонацией проговорила

какое-то слово, обыкновенное, незначащее слово, но в голосе се послышались

теплые нотки - и его сердце в восхищении забилось куда более сильно, чем

некогда, когда он еще несмышленым мальчишкрй глядел на Ганса Гансена.

В тот вечер он унес с собой ее образ: толстые белокурые косы,

миндалевидные, смеющиеся синие глаза, чуть заметная россыпь веснушек на

переносице. Он долго не спал, все ему слышались теплые потки в ее голосе;

он пытался воспроизвести интонацию, с какой она произнесла то незначащее

слово, и вздрогнул. Опыт подсказал ему, что это любовь. И хоти он знал,

что любовь принесет с собой много мук, горестей и унижений, что она

нарушит мир в его сердце, наводнит его мелодиями и он лишится покоя,

который нужен для всякого дела, для того, чтобы в тиши создать нечто

Целое, он все же радостно принял се, предался ей всем существом, стал ее

пестовать всеми силами души, ибо знал: любить это богатство и-это жизнь, а

он больше стремился быть богатым и жить, чем созидать в тиши.

Итак, Тонио Крёгер влюбился в резвую Инге Хольм; случилось это в

гостиной консульши Хустеде, откуда в тот вечер была вынесена вся мебель,

так как у Хустеде происходил урок танцев; отпрыски лучших семейств города

обучались на этих уроках танцам и хорошим манерам. Они устраивались

поочередно то в одном, то в другом родительском доме. Для этой цели из

Гамбурга раз в неделю приезжал учитель танцев Кнаак.

Франсуа Кнаак звали его. И что это был за человек!

J'ai I'honneur de гае vous representer, - представлялся он, - топ nom

est Knaak... [Имею честь представиться, моя фамилия Кнаак... (франц.)] -

Это произносится не во время поклона, а когда ты уже выпрямишься, -

негромко, но явственно. Конечно, не каждый день случается

отрекомендовывать себя по-французски, но тот, кто умеет делать это искусно

и безупречно, на родном языке и подавно справится с такой задачей. Как

замечательно облегал черный шелковистый сюртук жирные бока господина

Кнаака! Брюки мягкими складками ниспадали на лакированные туфли,

отделанные широкими атласными бантами, а его карие глаза взирали на мир,

утомленные счастливым сознанием собственных неоспоримых совершенств...

Господин Кнаак прямо-таки подавлял веех преизбытком уверенности и

благоприличия. Он направлялся к хозяйке, - ни у кого больше не было такой

походки: упругой, гибкой; плавной, победоносной, - склонялся перед ней и

ждал; пока ему протянут руку. Затем тихо благодарил, отступал, словно на

пружинах, поворачивался на левой ноге, оттянув к низу носок правой, щелкал

каблуками и удалялся, подрагивая бедрами.

Уходя из гостиной, полагалось с поклонами пятиться к двери; подавай

стул, не хватать его за ножку, не волочить за собою, но нести, взявши за

спинку, и бесшумно опустить на пол. И уж конечно, никак нельзя было стоять

сложив руки на животе и высунув кончик языка; а если кто-нибудь все же

позволял себе это, господин Кнаак умел так зло воспроизвести его позу, что

  1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©refedu.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница