Валентин Распутин. Деньги для Марии



страница1/9
Дата01.05.2016
Размер1.31 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9
Конец формы

Валентин Распутин. Деньги для Марии


---------------------------------------------------------------

OCR: Олег Волков

---------------------------------------------------------------


Кузьма проснулся оттого, что машина на повороте ослепила окна фарами и

в комнате стало совсем светло.

Свет, покачиваясь, ощупал потолок, спустился по стеке вниз, свернул

вправо и исчез. Через минуту умолкла и машина, стало опять темно и тихо, и

теперь, в полной темноте и тишине, казалось, что это был какой-то тайный

знак.


Кузьма поднялся и закурил. Он сидел на табуретке у окна, смотрел сквозь

стекло на улицу и попыхивал папиросой, словно и сам кому-то подавал сигналы.

Затягиваясь, он видел в окне свое усталое, осунувшееся за последние дни

лицо, которое затем сразу же исчезало, и уже не было ничего, кроме

бесконечно глубокой темноты, - ни одного огонька или звука. Кузьма подумал о

снеге: наверное, к утру соберется и пойдет, пойдет, пойдет - как благодать.

Потом он лег опять рядом с Марией и уснул. Ему приснилось, что он едет

на той самой машине, которая его разбудила. Фары не светят, и машина идет в

полном мраке. Но затем они вдруг вспыхивают и освещают дом, возле которого

машина останавливается. Кузьма выходит из кабины и стучит в окно.

- Что вам надо? - спрашивают его изнутри.

- Деньги для Марии, - отвечает он.

Ему выносят деньги, и машина идет дальше, опять в полнел темноте. Но

как только на ее пути попадается дом, в котором есть деньги, срабатывает

какое-то неизвестное ему устройство, и фары загораются. Он снова стучит в

окно, и его снова спрашивают:

- Что вам надо?

- Деньги для Марии.

Он просыпается во второй раз.

Темнота. Все еще ночь, по-прежнему кругом ни огонька и ни звука, и

среди этого мрака и безмолвия с трудом верится, что ничего не случится и в

свой час придет рассвет и наступит утро.

Кузьма лежит и думает, сна больше нет. Откуда-то сверху, как

неожиданный дождь, падают свистящие звуки реактивного самолета и сразу же

стихают, удаляясь вслед за самолетом, Опять тишина, но теперь она кажется

обманчивой, словно вот-вот должно что-то произойти. И это ощущение тревоги

проходит не сразу.

Кузьма думает: ехать или не ехать? Он думал об этом и вчера и

позавчера, но тогда еще оставалось время для размышлений, и он мог не решать

ничего окончательно, теперь времени больше нет. Если утром не поехать, будет

поздно. Надо сейчас сказать себе: да или нет? Надо, конечно, ехать. Ехать.

Хватит мучиться. Здесь ему больше просить не у кого. Утром он встанет и

сразу пойдет на автобус. Он закрывает глаза - теперь можно спать. Спать,

спать, спать... Кузьма пытается накрыться сном, как одеялом, уйти в него с

головой, но ничего не получается. Ему кажется, он спит у костра: повернешься

одним боком, холодно другому. Он спит и не спит, ему снова грезится машина,

но он понимает, что ему ничего не стоит открыть сейчас глаза и окончательно

очнуться. Он поворачивается на другой бок - все еще ночь, которую не

приручить никакими ночными сменами.

Утро. Кузьма поднимается и заглядывает в окно: снега нет, но пасмурно,

в любую минуту он может пойти. Мутный неласковый рассвет разливается

неохотно, как бы через силу. Опустив голову, пробежала перед окнами собака и

свернула в переулок. Людей не видно. С северной стороны вдруг бьет о стену

порыв ветра и сразу же спадает. Через минуту снова удар, потом еще.

Кузьма идет на кухню и говорит Марии, которая возится у печки:

- Собери мне чего-нибудь с собой, поеду.

- В город? - настораживается Мария.

- В город.

Мария вытирает о фартук руки и садится перед печкой, щурясь от жара,

обдающего ее лицо.

- Не даст он, - говорит она.

- Ты не знаешь, где конверт с адресом? - спрашивает Кузьма.

- Где-нибудь в горнице, если живой.

Ребята спят. Кузьма находит конверт и возвращается на кухню.

- Нашел?

- Нашел.


- Не даст он, - повторяет Мария.

Кузьма садится за стол и молча ест. Он и сам не знает, даст или не

даст. В кухне становится жарко. О ноги Кузьмы трется кошка, и он отталкивает

ее.


- Сам-то назад приедешь? - спрашивает Мария.

Он отставляет от себя тарелку и задумывается. Кошка, выгнув спину,

точит в углу когти, потом опять подходит к Кузьме и жмется к его ногам. Он

встает и, помолчав, не найдя, что сказать на прощанье, идет к дверям.

Он одевается и слышит, что Мария плачет. Ему пора уходить - автобус

отправляется рано. А Мария пусть поплачет, если она по-другому не может.

На улице ветер - все качается, стонет, гремит.

Ветер дует автобусу в лоб, сквозь щели в окнах проникает внутрь.

Автобус поворачивается к ветру боном, и стекла сразу начинают позванивать, в

них бьет поднятыми с земли листьями и мелкими, как песок, невидимыми

камешками. Холодно. Видно, этот ветер и принесет с собой морозы, снег, а там

и до зимы недалеко, уже конец октября.

Кузьма сидит на последнем сиденье у окна. Народу в автобусе немного,

свободные места есть и впереди, но ему не хочется подниматься и переходить.

Он втянул голову в плечи и, нахохлившись, смотрит в окно. Там, за окном,

километров двадцать подряд одно и то же: ветер, ветер, ветер - ветер в лесу,

ветер в поле, ветер в деревне.

Люди в автобусе молчат - непогода сделала их угрюмыми и

неразговорчивыми. Если кто и перебросится словом, то вполголоса, не понять.

Даже думать не хочется. Все сидят и только хватаются за спинки передних

сидений, когда подбрасывает, устраиваются поудобней - все заняты лишь тем,

что едут.

На подъеме Кузьма пытается различить вой ветра и вой мотора, но они

слились в одно - только вой, и все. Сразу за подъемом начинается деревня.

Автобус останавливается возле колхозной конторы, но пассажиров тут нет,

никто не входит. В окно Кузьме видна длинная пустая улица, по которой, как

по трубе, носится ветер.

Автобус снова трогается. Шофер, молодой еще парень, оглядывается через

плечо на пассажиров и лезет в карман за папиросой. Кузьма обрадовано

спохватывается: он совсем забыл про папиросы. Через минуту по автобусу

плывет синий клочковатый дым.

Опять деревня. Шофер останавливает автобус возле столовой и

поднимается.

- Перерыв, - говорит он. - Кто будет завтракать, пойдемте, а то еще

ехать да ехать.

Кузьме есть не хочется, и он выходит, чтобы размяться. Рядом со

столовой магазин, точно такой же, как и у них в деревне. Кузьма поднимается

на высокое крыльцо, открывает дверь. Все так же, как и у них: в одной

стороне - продовольственные, в другой - промтовары. У прилавка о чем-то

болтают три женщины, продавщица, скрестив руки на груди, лениво их слушает.

Она моложе Марии, и у нее, видно, все хорошо: она спокойна.

Кузьма подходит к горячей печке и вытягивает над ней руки. Отсюда в

окно видно будет, когда шофер выйдет из столовой, и Кузьма успеет добежать.

Ветер хлопает ставнем, продавщица и женщины оборачиваются и смотрят на

Кузьму. Ему хочется подойти и продавщице и сказать ей, что у них в деревне

магазин точно такой же и что его Мария полтора года тоже стояла за

прилавком. Но он не двигается. Ветер снова хлопает ставнем, и женщины опять

оборачиваются и смотрят на Кузьму.

Кузьма хорошо знает, что ветер поднялся только сегодня и что еще ночью,

когда он вставал, было спокойно, и все-таки не может отделаться от чувства,

что ветер дует давно, все эти дни.

Пять дней назад пришел мужик лет сорока или чуть побольше, с виду не

городской и не деревенский, в светлом плаще, в кирзовых сапогах и в кепке.

Марии дома не было. Мужик наказал, чтобы завтра она не открывала магазин: он

приехал делать учет.

На следующий день началась ревизия. В обед, когда Кузьма заглянул в

магазин, там стоял полный тарарам. Все банки, коробки и пачки Мария и

ревизор вытаскивали на прилавок, по десять раз считали их и пересчитывали,

сюда же принесли из склада большие весы и наваливали на них мешки с сахаром,

с солью и крупой, собирали ножом с оберточной бумаги масло, гремели пустыми

бутылками, перетаскивая их из одного угла в другой, выковыривали из ящика

остатки слипшихся леденцов. Ревизор с карандашом за ухом бойко бегал между

горами банок и ящиков, вслух их считал, почти не глядя, перебирал чуть ли не

всеми пятью пальцами на счетах костяшки, называл какие-то цифры и, чтобы

записать их, встряхивая головой, ловко ронял себе в руку карандаш. Видно

было, что дела свое он знает хорошо.

Мария пришла домой поздно, вид у нее был измученный.

- Как там у тебя? - осторожно спросил Кузьма.

- Да как - пока никак. На завтра еще промтовары остались. Завтра

как-нибудь будет.

Она накричала на ребят, которые что-то натворили, и сразу легла. Кузьма

вышел на улицу. Где-то палили свиную тушу, сильный, приятный запах разошелся

по всей деревне. Страда кончилась, картошку выкопали, и теперь люди

готовятся к празднику, ждут зиму. Хлопотливое, горячее время осталось

позади, наступило межсезонье, когда можно погулять, осмотреться по сторонам,

подумать. Пока тихо, но через неделю деревня взыграет, люди вспомнят о всех

праздниках, старых и новых, пойдут обнявшись от дома к дому, закричат,

запоют, будут опять вспоминать войну и за столом простят друг другу все свои

обиды.

Кузьма вернулся домой, сказал ребятишкам, чтобы они долго не сидели, и



лег. Мария спала, не слышно было даже ее дыхания. Кузьма задремал, но ребята

в своей комнате раскричались, и ему пришлось подняться и успокоить их. Стало

тихо, Потом на кого-то загавкали на улице собаки и сразу умолкли.

Утром, когда Кузьма проснулся, Марии уже не было. Он позавтракал и на

весь день уехал во вторую бригаду - председатель еще накануне попросил его

посмотреть, что у них там с овощехранилищем и какие материалы нужны для

ремонта. За этими делами о ревизии Кузьма совсем забыл и, только когда

подходил к дому, вспомнил. На крыльце сидел Витька, старший из ребят, он

увидел отца и убежал в дом. <Что это с ним?> - с недобрым предчувствием

подумал Кузьма и заторопился.

Его ждали. Мария сидела за столом, глаза у нее были заплаканные.

Ревизор, пристроившись на табуретке около двери, поздоровался с Кузьмой

растерянно и виновато. Ребятишки, все четверо, выстроились возле русской

печи строго по порядку - один на голову ниже другого. Кузьма все понял. Ни о

чем не спрашивая, он снял с себя грязные сапоги и босиком прошел в комнату

за тапочками. Их там не было. Он вернулся, поискал у дверей, не нашел и

спросил у ребят:

- Не видали мои тапочки?

Мария, не выдержав, заплакала и убежала в комнату. Кузьма без всякого

удивления проводил ее застывшим взглядом и закричал на ребят:

- Найдутся мои тапочки сегодня или нет?

Он смотрел, как они, не отрываясь друг от друга, будто связанные,

тычутся в углы, лазят под кроватями, семенят цепочкой из комнаты в комнату,

и все больше и больше терялся, не зная, что делать, что сказать.

Тапочки наконец нашлись. Кузьма сунул в них босые ноги, пошел к Марии.

Она, закрыв руками лицо, лежала на кровати и всхлипывала. Он повернул к себе

ее лицо и спросил:

- Сколько?

- Ты-тысяча.

- Что - новыми?

Мария не ответила. Отвернувшись к стене, она снова закрыла лицо руками

и зарыдала. Глядя, как дергается ее тело, Кузьма на какое-то мгновение вдруг

потерял связь с тем, что происходит, - настолько это было неожиданно и

страшно. Потом очнулся, как во сне, вышел к ревизору и показал ему, чтобы

тот сел к столу. Ревизор послушно пересел. Кузьма достал папиросу и,

торопясь, закурил. Сначала ему надо было прийти в себя. Он курил, делая

затяжки так часто, будто пил воду. В ребячьей комнате вдруг до крика

сорвался голос из радиоприемника, и Кузьма вздрогнул.

- Уберите его!

Ребятишки оторвались от печки, не меняя порядка, в каком стояли,

зашлепали друг за другом в комнату, и голос смолк. Когда Кузьма поднял

голову, они уже снова стояли у печки, готовые выполнить любое его

приказание. Злость постепенно остывала, и Кузьме стало жалко их. Они ни в

чем не виноваты. Он сказал ревизору:

- Я с тобой буду как на духу - не таскали мы оттуда ни одной крупинки.

Я специально это при ребятах говорю, я при них врать не стану. Сам видишь,

живем мы небогато, но чужого нам не надо.

Ревизор молчал.

- Так скажи, откуда столько? Тысяча, что ли?

- Тысяча, - подтвердил ревизор.

- Новыми?

- Теперь на старые счета нет.

- Да ведь это сумасшедшие деньги, - задумчиво произнес Кузьма. - Я

столько и в руках не держал. Мы ссуду в колхозе брали семьсот рублей на дом,

когда ставили, и то много было, до сегодняшнего дня не расплатились. А тут

тысяча. Я понимаю, можно ошибиться, набежит там тридцать, сорок, ну, пускай

сто рублей, но откуда тысяча? Ты, видать, на этой работе давно, должен

знать, как это получается.

- Не знаю, - покачал головой ревизор.

- А не могли ее сельповские с фактурой нагреть?

- Не знаю. Все могло быть. Я вижу, образование у нее небольшое.

- Какое там образование - грамотешка! С таким образованием только

получку считать, в не казенные деньги. Я ей сколько раз говорил: не лезь не

в свои сани. Работать как раз некому было, ее и уговорили. А потом как будто

все ладно пошло.

- Товары она всегда сама получала или нет? - спросил ревизор.

- Нет. Кто поедет, с тем и заказывала.

- Тоже плохо. Так нельзя.

- Ну вот...

- А самое главное: целый год не было учета.

Они замолчали, и в наступившей тишине стало слышно, как в спальне все

еще всхлипывает Мария. Где-то вырвалась из раскрытой двери на улицу песня,

прогудела, как пролетающий шмель, и стихла - после нее всхлипы Марии

показались громкими и булькали, как обрывающиеся в воду камни.

- Что же теперь будет-то? - спросил Кузьма, непонятно к кому обращаясь

- к самому себе или к ревизору.

Ревизор покосился на ребят.

- Идите отсюда! - цыкнул на них Кузьма, и они гуськом засеменили в свою

комнату.

- Я завтра еду дальше, - придвигаясь к Кузьме, негромко начал ревизор.

- Мне надо будет еще в двух магазинах сделать учет. Это примерно дней на

пять работы. А через пять дней... - Он замялся. - Одним словом, если вы за

это время внесете деньги... Вы меня понимаете?

- Чего же не понять, - откликнулся Кузьма.

- Я же вижу: ребятишки, - сказал ревизор. - Ну, осудят ее, дадут

срок...


Кузьма смотрел на него с жалкой подергивающейся улыбкой.

- Только поймите: об этом никто не должен знать. Я не имею права так

делать. Я сам рискую.

- Понятно, понятно.

- Собирайте деньги, и мы постараемся это дело замять.

- Тысячу рублей, - сказал Кузьма.

- Да.

- Понятно, тысячу рублей, одну тысячу. Мы соберем. Нельзя ее судить. Я



с ней много лет живу, ребятишки у нас.

Ревизор поднялся.

- Спасибо тебе, - сказал Кузьма и, кивая, пожал ревизору руку. Тот

ушел. Во дворе за ним скрипнула калитка, перед окнами прозвучали и затихли

шаги.

Кузьма остался один. Он пошел на кухню, сел перед не топленной со



вчерашнего дня печкой и, опустив голову, сидел так долго-долго. Он ни о чем

не Думал - для этого уже не было сил, он застыл, и только голова его

опускалась все ниже и ниже. Прошел час, второй, наступила ночь.

- Папа!


Кузьма медленно поднял голову. Перед ним стоял Витька - босиком, в

майке.


- Чего тебе?

- Папа, у нас все в порядке будет?

Кузьма кивнул. Но Витька не уходил, ему надо было, чтобы отец сказал

это словами.

- А как же! - ответил Кузьма. - Мы всю землю перевернем вверх

тормашками, а мать не отдадим. Нас пятеро мужиков, у нас получится.

- Можно, я скажу ребятам, что у нас все в порядке будет?

- Так и скажи: всю землю перевернем вверх тормашками, а мать не

отдадим.

Витька, поверив, ушел.

Утром Мария не поднялась. Кузьма встал, разбудил старших ребят в школу,

налил им вчерашнего молока. Мария лежала на кровати, уставив глаза в

потолок, и не шевелилась. Она так и не разделась, лежала в платье, в котором

пришла из магазина, лицо у нее заметно опухло. Перед тем как уходить, Кузьма

постоял над ней, сказал:

- Отойдешь немножко, вставай. Ничего, обойдется, люди помогут. Не стоит

тебе раньше времени из-за этого помирать.

Он пошел в контору, чтобы предупредить, что на работу не выйдет.

Председатель был у себя в кабинете один. Он поднялся, подал Кузьме руку

и, пристально глядя на него, вздохнул.

- Что? - не понял Кузьма.

- Слышал я про Марию, - ответил председатель. - Теперь уж вся деревня,

поди, знает.

- Все равно не скроешь - пускай, - потерянно махнул рукой Кузьма.

- Что будешь делать? - спросил председатель.

- Не знаю. Не знаю, куда и пойти.

- Надо что-нибудь делать.

- Надо.


- Сам видишь, ссуду я тебе сейчас дать не могу, - сказал председатель.

- Отчетный год на носу. Отчетный год кончится, потом посоветуемся, может,

дадим. Дадим - чего там! А пока зажимай под ссуду, все легче будет, не под

пустое место просишь.

- Спасибо тебе.

- Нужны мне твои <спасибо>! Как Мария-то?

- Плохо.

- Ты иди скажи ей.

- Надо сказать. - У дверей Кузьма вспомнил: - Я на работу сегодня не

выйду.


- Иди, иди. Какой из тебя теперь работник! Нашел о чем говорить!

Мария все еще лежала. Кузьма присел возле нее на кровать и сжал ее

плечо, но она не откликнулась, не дрогнула, будто ничего и не почувствовала.

- Председатель говорит, что после отчетного собрания даст ссуду, -

сказал Кузьма.

Она слабо шевельнулась и снова замерла.

- Ты слышишь? - спросил он.

С Марией вдруг что-то случилось: она вскочила, обвила шею Кузьмы руками

и повалила его на кровать.

- Кузьма! - задыхаясь, шептала она. - Кузьма, спаси меня, сделай

что-нибудь, Кузьма!

Он пробовал вырваться, но не мог. Она упала на него, сдавила ему шею,

закрыла своим лицом его лицо.

- Родной мой! - исступленно шептала она. - Спаси меня, Кузьма, не

отдавай им меня!

Он наконец вырвался.

- Дура баба, - прохрипел он. - Ты что, с ума сошла?

- Кузьма! - слабо позвала она.

- Чего это ты выдумала? Ссуда вот будет, все хорошо будет, а ты как

сдурела.


- Кузьма!

- Ну что?

- Кузьма! - ее голос становился все слабей и слабей.

- Здесь я.

Он сбросил сапоги и прилег рядом с ней. Мария дрожала, ее плечи

дергались и подпрыгивали. Он обнял ее и стал водить по плечу своей широкой

ладонью - взад и вперед, взад и вперед. Она прижалась к нему ближе. Он все

водил и водил ладонью по ее плечу, пока она не затихла. Он еще полежал рядом

с ней, потом поднялся. Она спала.

Кузьма размышлял: можно продать корову и сено, но тогда ребятишки

останутся без молока. Из хозяйства продавать больше нечего. Корову тоже надо

оставить на последней случай, когда не будет выхода. Значит, своих денег нет

ни копейки, все И придется занимать. Он не знал, как можно занять тысячу

рублей, эта сумма представлялась ему настолько огромной, что он все путал ее

со старыми деньгами, а потом спохватывался и, холодея, обрывал себя. Он

допускал, что такие деньги существуют, как существуют миллионы и миллиарды,

но то, что они могут иметь отношение к одному человеку, а тем более к нему,

казалось Кузьме какой-то ужасной ошибкой, которую - начни он только поиски

денег - уже не исправить. И он долго не двигался - казалось, он ждал чуда,

когда кто-то придет и скажет, что над ним подшутили и что вся эта история с

недостачей ни его, ни Марии не касается. Сколько людей было вокруг него,

которых она действительно не касалась!

Хорошо еще, что шофер подогнал автобус к самому вокзалу и Кузьме не

пришлось добираться к нему по ветру, который как начал дуть от дома, так и

не перестал. Здесь, на станции, гремит на крышах листовое железо, по улице

метет бумагу и окурки, и люди семенят так, что не понять - или их несет

ветер, или они все же справляются с ним и бегут, куда им надо, сами. Голос

диктора, объявляющего о прибытии и отправлении поездов, рвется на части,

комкается, и его невозможно разобрать. Гудки маневровых паровозов,

пронзительные свистки электровозов кажутся тревожными, как сигналы об

опасности, которую надо ждать с минуты на минуту,

За час до поезда Кузьма становится в очередь за билетами. Кассу еще не

открывали, и люди стоят, подозрительно следя за каждым, кто проходит вперед.

Минутная стрелка на круглых электрических часах над окошечком кассы со

звонком прыгает от деления к делению, и люди всякий раз задирают головы,

мучаются.

Наконец кассу открывают. Очередь сжимается и замирает. В окошечко кассы

просовывается первая голова; проходит две, три, четыре минуты, а очередь не

движется.

- Что там - торгуются, что ли? - кричит кто-то сзади.

Голова выползает обратно, и женщина, стоявшая в очереди первой,

оборачивается:

- Оказывается, нет билетов.

- Граждане, в общие и плацкартные вагоны билетов нет! - кричит

кассирша.

Очередь комкается, но не расходится.

- Не знают, как деньги выманить, - возмущается толстая, с красным лицом

и в красном платке тетка. - Понаделали мягких вагонов - кому они нужны? Уж

на что самолет, и то в нем все билеты поровну стоят.

- В самолетах и летайте, - беззлобно отвечает кассирша.

- И полетим! - кипятится тетка Вот еще раз, два такие фокусы выкинете,

и ни один человек к вам не пойдет. Совести у вас нету.

- Летайте себе на здоровье - не заплачем!

- Заплачешь, голубушка, заплачешь, как без работы-то останешься.

Кузьма отходит от кассы. Теперь до следующего поезда часов пять, не

меньше. А может, все-таки взять мягкий? Черт с ним! Неизвестно еще, будут в

том поезде простые места или нет - может, тоже одни мягкие? Зря прождешь.

<Снявши голову, по волосам не плачут>, - почему-то вспоминает Кузьма. В

самом деле - лишняя пятерка погоды теперь не сделает. Тысяча нужна - чего уж

по пятерке плакать.

Кузьма возвращается к кассе. Очередь разошлась, и перед кассиршей лежит

раскрытая книга.

- Мне до города, - говорит ей Кузьма.

- Билеты только в мягкий вагон, - будто читает кассирша, не поднимая

глаз от книги.

- Давай куда есть.

Она отмечает линейкой прочитанное, откуда-то сбоку достает билет и сует

его под компостер.

Теперь Кузьма прислушивается, когда назовут его поезд. Поезд подойдет,

он сядет в мягкий вагон и со всеми удобства- ми доедет до города. Утром

будет город. Он пойдет к брату и возьмет у него те деньги, которых не

хватает до тысячи. Наверное, брат снимет их с книжки. Перед отъездом они

  1   2   3   4   5   6   7   8   9


База данных защищена авторским правом ©refedu.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница