Юрий Трифонов. Дом на набережной



страница1/13
Дата03.05.2016
Размер2.05 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
Конец формы

Юрий Трифонов. Дом на набережной


-----------------------------------------------------------------------

В кн.: "Собрание сочинений в 4-х томах. Том второй".

М., "Художественная литература", 1986.

OCR & spellcheck by HarryFan, 12 June 2002

-----------------------------------------------------------------------


Никого из этих мальчиков нет теперь на белом свете. Кто погиб на войне,

кто умер от болезни, иные пропали безвестно. А некоторые, хотя и живут,

превратились в других людей. И если бы эти другие люди встретили бы

каким-нибудь колдовским образом тех, исчезнувших, в бумазейных рубашонках,

в полотняных туфлях на резиновом ходу, они не знали бы, о чем с ними

говорить. Боюсь, не догадались бы даже, что встретили самих себя. Ну и бог

с ними, с недогадливыми! Им некогда, они летят, плывут, несутся в потоке,

загребают руками, все дальше и дальше, все скорей и скорей, день за днем,

год за годом, меняются берега, отступают горы, редеют и облетают леса,

темнеет небо, надвигается холод, надо спешить, спешить - и нет сил

оглянуться назад, на то, что остановилось и замерло, как облако на краю

небосклона.

В один из нестерпимо жарких августовских дней 1972 года - Москва тем

летом задыхалась от зноя и дымной мглы, а Глебову приходилось, как назло,

проводить много дней в городе, потому что ждали вселения в кооперативный

дом - Глебов заехал в мебельный магазин в новом районе, у черта на рогах,

возле Коптевского рынка, и там случилась странная история. Он встретил

приятеля допотопных времен. И забыл, как его зовут. Вообще-то он приехал

туда за столом. Сказали, что можно взять стол, пока еще неизвестно где,

сие есть тайна, но указали концы - антикварный, с медальонами, как раз к

стульям красного дерева, купленным Мариной год назад для новой квартиры.

Сказали, что в мебельном возле Коптевского рынка работает некий Ефим,

который знает, где стол. Глебов подъехал после обеда, в неистовый

солнцепек, поставил машину в тень и направился к магазину. На тротуаре

перед входом, где в клочьях мусора и упаковочной бумаги стояли только что

сгруженные или ожидающие погрузки шкафы, кушетки, всякая другая

полированная дребедень, где с унылым видом слонялись покупатели, шоферы

такси и неряшливо одетые мужики, готовые за трояк на все, Глебов спросил,

как найти Ефима. Ответили: на заднем дворе. Глебов прошел через магазин,

где от духоты и спиртового запаха лака нечем было дышать, и вышел узкою

дверью на двор, совершенно пустынный. Какой-то работяга дремал в тенечке у

стены, сидя на корточках. Глебов к нему: "Вы не Ефим?"

Работяга поднял мутный взгляд, посмотрел сурово и чуть выдавил

презрительную ямку на подбородке, что должно было означать: нет. По этой

выдавленной ямке и по чему-то еще неуловимому Глебов вдруг догадался, что

этот помертвелый от жары и жажды похмелиться, несчастный мебельный

"подносила" - дружок давних лет. Понял не глазами, а чем-то другим,

каким-то стуком внутри. Но ужасно было вот что: хорошо зная, кто это,

начисто забыл имя! Поэтому стоял молча, покачиваясь в своих скрипучих

сандалетах, и смотрел на работягу, вспоминая изо всех сил. Целая жизнь

налетела внезапно. Но имя? Такое хитроватое, забавное. И в то же время

детское. Единственное в своем роде. Безымянный друг опять налаживался

дремать: кепочку натянул на нос, голову закинул и рот отвалил.

Глебов, волнуясь, отошел в сторону, потыкался туда-сюда, ища Ефима,

потом вошел через заднюю дверь в помещение магазина, поспрошал там, Ефима

след простыл, советовали ждать, но ждать было невозможно, и, ругаясь

мысленно, проклиная необязательных людей, Глебов вновь вышел во двор, на

солнцепек, где его так изумил и озадачил Шулепа. Ну конечно: Шулепа! Левка

Шулепников! Что-то когда-то слышал о том, что Шулепа пропал, докатился до

дна, но чтобы уж досюда? До мебельного? Хотел поговорить с ним дружелюбно,

по-товарищески, спросить, как да что, и заодно про Ефима.

- Лев... - сказал Глебов не очень уверенно, подходя к мужику, который

сидел там же в тени и в той же позе, на корточках, но теперь уже не

дремал, а наблюдал за каким-то движением в глубине двора, мусоля губами

папироску. Более громко и смело добавил: - Шулепа!

Человек опять посмотрел на Глебова мутно и отвернулся. Конечно, это был

Левка Шулепников, только очень старый, измятый, истерзанный жизнью, с

сивыми запьянцовскими усами, непохожий на себя, но в чем-то, кажется,

оставшийся непоколебленным, такой же нагловатый и глупо заносчивый, как

прежде. Дать ему денег, что ли, на опохмелку? Глебов пошевелил пальцами в

кармане брюк, нащупывая деньги. Рубля четыре мог дать безболезненно. Если

бы тот попросил. Но мужик не обращал на Глебова никакого внимания, и

Глебов растерялся и подумал, что, может, он ошибся и этот тип вовсе не

Шулепников. Но в ту же секунду, рассердясь, спросил довольно грубо и

панибратски, как привык разговаривать с обслуживающим персоналом:

- Да ты меня не узнаешь, что ли? Левк!

Шулепников выплюнул окурок и, не посмотрев на Глебова, встал и пошел

вразвалочку в глубь двора, где начиналась разгрузка контейнера. Глебов,

неприятно пораженный, побрел на улицу. Поразило не обличье Левки Шулепы и

не жалкость его нынешнего состояния, а то, что Левка _не захотел

узнавать_. Уж кому-кому, а Левке нечего было обижаться на Глебова. Не

Глебов виноват и не люди, а времена. Вот пусть с временами и _не

здоровается_. Опять внезапно: совсем раннее, нищее и глупое, дом на

набережной, снежные дворы, электрические фонари на проволоках, драки в

сугробах у кирпичной стены. Шулепа состоял из слоев, распадался пластами,

и каждый пласт был непохож на другой, но вот то - в снегу, в сугробах у

кирпичной стены, когда дрались до кровянки, до хрипа "сдаюсь", потом в

теплом громадном доме пили, блаженствуя, чай из тоненьких чашечек, -

тогда, наверно, было настоящее. Хотя кто его знает. В разные времена

настоящее выглядит по-разному.

Если честно, Глебов ненавидел те времена, потому что они были его

детством.

И вечером, рассказывая Марине, он волновался и нервничал не оттого, что

встретил приятеля, который не захотел его узнавать, а оттого, что

приходится иметь дело с такими безответственными людьми, как Ефим, которые

наобещают с три короба, а потом забудут или наплюют, и антикварный стол с

медальонами уплывает в чужие руки. Ночевать поехали на дачу. Там царила

тревога, тесть и теща не спали, несмотря на поздний час: оказывается,

Маргоша с утра уехала на мотоцикле с Толмачевым, не звонила весь день и

только в девятом часу сообщила, что находится на проспекте Вернадского в

мастерской какого-то художника. Просила не беспокоиться, Толмачев привезет

ее не позже двенадцати. Глебов пришел в ярость: "На мотоцикле? Ночью?

Почему вы не сказали идиотке, чтоб не сходила с ума, чтоб сию минуту,

немедленно?.." Тесть и теща, как два комических старика из пьесы, бубнили

что-то нелепое и не к месту.

- Я в аккурат поливал, Вадим Лексаныч, а воду перекрыли... Так что

поставить вопрос на правлении...

Глебов махнул рукой и пошел в кабинет, на второй этаж. Духота не

спадала и поздним вечером. Лиственной теплой сушью несло из темного сада.

Глебов принял лекарство и прилег одетый на тахту, думая о том, что сегодня

надо бы наконец, если все будет благополучно и дочка вернется живая,

поговорить с нею о Толмачеве. Раскрыть глаза на это ничтожество. В

половине первого раздался мотоциклетный треск, затем зашумели голоса

внизу. Глебов с облегчением услышал высокий тарахтящий голосок дочери. Он

тут же и чудесным образом успокоился, желание говорить с дочерью исчезло,

и он стал стелить себе постель на тахте, зная, что жена станет теперь до

глубокой ночи болтать с Маргошей.

Но те вбежали обе как-то бурно и бесцеремонно в кабинет, когда свет еще

не был погашен и Глебов стоял в белых трикотажных трусах, одной ногой на

коврике перед тахтой, другую поставив на тахту, и маленькими ножницами

стриг на ноге ногти.

У жены было бескровное лицо, и она сказала жалобно:

- Ты знаешь, она выходит замуж за Толмачева.

- Что ты говоришь! - Глебов как бы испугался, хотя на самом деле не

испугался, но уж очень несчастен был вид Марины. - Когда же?

- Через двенадцать дней, когда он вернется из командировки, -

произнесла Маргоша скороговоркой, подчеркивая быстротой говорения

категоричность и неотвратимость того, что должно произойти. При этом она

улыбалась, ее маленькое с немного опухшими щечками детское личико, носик,

очки, черные пуговичные мамины глазки - все это сияло, блестело, было

слепо и счастливо. Маргоша бросилась к отцу и поцеловала его. Глебов

почувствовал запах вина. Он поспешно залез под простыню. Было неприятно,

что взрослая дочь видела его в трусах, и еще более неприятно оттого, что

та не была этим смущена и даже как бы не замечала отцовского непристойного

вида, впрочем, она сейчас _ничего не видела_. Поразительный инфантилизм во

всем. И эта дурочка хотела начинать самостоятельную жизнь с мужчиной.

Точнее говоря, со шпаной. Глебов спросил:

- Из какой же командировки? Разве Толмачев где-то работает?

- Конечно, работает. В книжном магазине продавцом.

- В книжном магазине? Продавцом? - Глебов от удивления выбросил обе

руки из-под простыни. Тут было что-то новое, какой-то подвох. - А почему я

об этом впервые слышу? Ты уверяла, что он художник, показывала картинки,

какие-то подсвечники, утюги...

- Нет, она говорила, где он работает. Говорила, говорила, - подтвердила

Марина, любившая справедливость. - Но дело не в этом...

- Мамочка, как я вас всех люблю! - воскликнула Маргоша, целуя мать, и

засмеялась. - Папа, ты сегодня бледный! Как ты себя чувствуешь?

- А где жених в данную минуту?

- Папочка, я тебя прошу, ни о чем не думай, не расстраивайся!

- Маргоша, ответь мне: где вы собираетесь жить?

Продавцом в магазине. Ничего более несуразного быть не могло. Давно он

не видел таких отрешенных, счастливых глаз, не слышал такого

бессмысленного смеха. Маргоша, смеясь, говорила:

- Разве это так важно?

- Но мы с отцом хотим знать...

- Ах, вы хотите знать? Вас разбирает любопытство? - Опять смех. - Ну,

если, скажем, здесь... Это плохо? Вы не согласны?

- Будешь ездить автобусом? Вставать в пять утра?

- Мама, все это мелочь и ерунда...

Вдруг обе исчезли. Глебов прислушивался к летающим женским голосам

внизу, к ним прибавился глухой говор тестя и тещи. Сердце Глебова ныло от

предчувствия перемен, и он решил принять снотворное, чтобы поскорее

заснуть. Вдруг пришла легкая мысль: "А может, ничего страшного не

случится? Пусть все идет своим ходом. Как всегда. Ну, разойдутся через

год, ну и бог с ними". И он стал думать о другом.

Около часа ночи раздался телефонный звонок. Глебов почувствовал сквозь

полусон, как его охватил гнев, сердцебиение усилилось, и он проворно,

по-молодому соскочил с тахты и почти опрометью бросился к телефону,

стоявшему на столе: успеть сорвать трубку прежде, чем схватит трубку

нижнего телефона Маргошка, и дать нахалу взбучку! Был уверен, что звонит

Толмачев.

Но голос был незнакомый, какой-то расхлябанный, хулиганский.

- Здравствуй, Дуня, новый год... Не узнаешь? А? - хрипел хулиган. - То

узнает, то не узнает. Вот задница. А который час-то? Ну, второй,

подумаешь, детские времена. Интеллигенция об эту пору еще не ложится...

Решает вопросы... Мы тут с одним мужиком сидим... А помнишь, какие у меня

были финские ножички?

- Помню, - сказал Глебов и действительно вспомнил: ножичков было штук

пять, все разного размера. Самый маленький был с папироску. Левка приносил

их в школу и хвастался. И еще сверкающий стальной пистолет с костяной

ручкой, как настоящий.

В кабинет вошла Марина, спросила испуганным взглядом: "Кто?" Глебов

подмигивал, махал рукой: пустое, мол, чепуха. Почему-то обрадовался тому,

что Шулепников позвонил.

- Ладно, будь, спи спокойно, дорогой товарищ... Извини, что

потревожил... Я твой телефон три часа выбивал через справочную. Слышь? Ты

когда подошел сегодня, я тебя узнавать не хотел. На хрена, думаю, он мне

нужен? Противен ты мне был ужасно. Нет, ты понял, Вадька, ей-богу! Точно

говорю: ужасно противен.

- За что ж так? - спросил Глебов, зевая.

- Да хрен меня знает. Ничего ты мне плохого вроде не сделал. Ну, ты там

доктор, директор, пятое-десятое, дерьма пирога, мне это все неинтересно.

Не волнует. Я по другому ведомству. А потом пришел с работы, занялся тут

своими делами и соображаю: зачем же я Вадьку Глебыча обидел? Может, он за

каким барахлом приехал, чего нужно? А в другой раз придет - меня и нет...

Меня тут в одну страну заряжают года на три...

"О господи! - подумал Глебов. - Ведь до самой смерти..."

- Лев, позвони мне завтра, пожалуйста.

- Нет, завтра не стану. Только сегодня. Ты что, министр? Завтра

звонить! Ишь ты, какая цаца. Никаких завтра. Да ты с ума сошел, Глебов,

как ты со мной разговариваешь! Как у тебя язык повернулся? Я три часа твой

телефон вышибал, вот мы вдвоем с мужиком... Он из дипкорпуса, отличный

мужик... Через мидовскую справочную... Вадька, а ты мою мамашу помнишь?

Глебов сказал, что помнит, и хотел добавить, что помнит и Левкиного

отца, вернее, отчима. Вернее, двух его отчимов. Но трубка звякнула, и

раздались короткие гудки.

Марина глядела все еще испуганно.

- Да вздор какой-то. Это тот парень, кого я в мебельном сегодня... -

Глебов стоял босой возле письменного стола и в задумчивости рассматривал

телефонный аппарат. - Все-таки обормот... Действительно, зачем звонил?

Почти четверть века назад, когда Вадим Александрович Глебов еще не был

лысоватым, полным, с грудями, как у женщины, с толстыми ляжками, с большим

животом и опавшими плечами, что заставляло его шить костюмы у портного, а

не покупать готовые, потому что пиджак годился пятьдесят второй, а в брюки

он еле влезал в пятьдесят шестые, а то брал и пятьдесят восьмые; когда у

него еще не было мостов вверху и внизу во рту, врачи не находили изменений

в кардиограмме, говоривших о сердечной недостаточности и начальной стадии

стенокардии, когда его еще не мучили изжоги по утрам, головокружения,

чувство разбитости во всем теле, когда его печень работала нормально и он

мог есть жирную пищу, не очень свежее мясо, пить сколько угодно вина и

водки, не боясь последствий, не знал, что такое боли в пояснице,

возникающие от напряжения, переохлаждения и бог знает еще отчего; когда он

не боялся переплывать Москву-реку в самом широком месте, мог играть четыре

часа без отдыха в волейбол, когда он был скор на ногу, костляв, с длинными

волосами, в круглых очках, обликом напоминал разночинца-семидесятника;

когда он часто сидел без денег, зарабатывал как грузчик на вокзале или

колол дрова в замоскворецких двориках, когда он голодал, была опасность,

что начинается чахотка, его посылали в Крым, и все обошлось; когда еще

были живы отец, тетя Поля и бабушка и все жили в маленьком домишке на

набережной, на втором этаже, где кроме них жили еще шесть семей и в кухне

стояло восемь столов; когда он любил петь песни с девчатами, когда его

звали не Вадимом Александровичем, а Глебычем и Батоном; когда он только

еще мечтал, томясь бессонницей и жалким юношеским бессилием, обо всем том,

что потом пришло к нему, не принеся радости, потому что отняло так много

сил и того невосполнимого, что называется жизнью; в те времена, почти

четверть века назад, был такой профессор Ганчук, была Соня, были Антон и

Левка Шулепников, по прозвищу Шулепа, с которыми Вадим Александрович жил

по соседству, были разные другие люди, понемногу исчезнувшие, и был он

сам, непохожий на себя и невзрачный, как гусеница. А о Марине не было и

помину.

Она где-то там на веранде под сенью берез аккуратно выцарапывает



детским почерком на белых бумажных барабанчиках, натянутых на стеклянные

банки и обкрученных по горлышку ниткой: "Крыжовник 72", "Клубника 72".

Антона давно уже нет на земле, и Сони нет. И о профессоре Ганчуке ничего

не известно, скорей всего, тоже нет, а если и есть, то все равно что нет.

Левка Шулепников сидит во дворе мебельного магазина в тенечке, прислонясь

спиною к стене, с папиросой в зубах и дремлет: все те же сны, просторные

комнаты с высокими потолками, громадные оранжевые абажуры тридцатых

годов...


Похоже на театр: первое явление, второе, третье, восемнадцатое. Каждый

раз человек является немного другим. Но между явлениями проходят годы,

десятилетия. Шулепников возник в институте - это было второе явление, он

вынырнул из забвения так естественно и легко, как бывает только в первой

половине жизни, когда кажется, что все происходит так, как было задумано -

почему-то сразу на третьем курсе. А история с Ганчуком и со всеми

остальными захватила четвертый и начало пятого. Шулепников необъяснимо

быстро стал деятелем. Впрочем, объяснимо: за кулисами стоял отчим,

обладавший гигантскими возможностями. Об этом мало кто знал, но знали,

конечно, Глебов и Соня, для которых Левка Шулепников остался добрым старым

Шулепой. Его принимали за ловчилу, очень изобретательного, который успешно

и стремительно делал карьеру: он в бюро, в комитете, там, сям и лучших

девиц сразу взял на крючок. А на самом-то деле он был лопух, зауряднейший

лопух. Но в этом разобрались не сразу, поначалу он раздражал многих.

Как-то подошел в коридоре парень, здоровенный харьковчанин по фамилии

Смыга, и сказал: "Глебов, ты, говорят, учился в школе с этим

Жулятниковым?" Глебов сказал: учился, только не коверкайте фамилии, это

дурной тон. "Хорошо, не будем фамилию, мы ему рожу исковеркаем, - пообещал

Смыга. - Скажи Жулябьеву, чтоб за девками из нашей группы не ухлестывал. А

то сделаем бо-бо".

Через несколько дней Смыга появился в аудитории с раздутой физиономией,

будто у него флюс. Левка рассказывал несколько удивленно: "Этот слон

навалился на меня в туалете, стал орать: "Мы тебя предупреждали, скот, ты

нас не послушал!" Какой-то бред, ну, я срубил его приемом самбо. Он башкой

унитаз расколол". Глебов не поверил, зная, что Левка порядочный враль, но

потом обнаружил, что унитаз действительно разбит, и тогда поверил не

только тому, что Смыга был жестоко унижен, но и всему прочему,

фантастическому, что Шулепников повествовал из собственной жизни.

Например, тому, что во время войны он окончил какую-то хитрую секретную

школу, где учили стрелять, бросать ножи, убивать голыми руками, а также

иностранным языкам, и занимался таинственными делами в глубоком немецком

тылу, но потом его демобилизовали из-за открывшейся язвы желудка. В

подлинности этого рассказа могли быть сомнения, так как немецкий язык

Шулепников знал плохо, ножи бросал довольно посредственно и вообще был

криклив, развязен, врал по мелочам, что не сходилось с обликом человека,

за которого он себя выдавал. Глебов решил так: наверно, Левка и в самом

деле учился в хитрой школе (отчим устроил) и намеревался стать полковником

Лоуренсом, но дело почему-то не выгорело. А Смыга, который так задирался и

ненавидел Левку, стал затем его преданнейшим подручным и прихлебателем -

это уж через год, когда отчим подарил Левке трофейный BMW и Левка

прикатывал в институт на вишневом, клопиного облика драндулете, вызывая у

бедных студентов не просто зависть, а лишение дара речи. Смыга повсюду

таскался за Левкой, бегал для него по магазинам и знакомил его с девицами,

с которыми прежде знакомился сам.

Отношения к Левке Шулепникову в те годы - тут был пик его судьбы, такой

затейливой и капризной - могли выражаться только в двух формах: рабски ему

служить или злобно завидовать. Глебов, самый старый Левкин приятель,

никогда не был его рабом, даже в младших классах, где так развито

подхалимство одних мальчиков перед другими, сильными и богатыми, и не

захотел превращаться в свитского генерала в институте, хотя был соблазн.

Вокруг Шулепникова сбивались летучие компании, крутилась какая-то особая

жизнь: дачи, автомобили, театр, спортсмены. В те годы возник хоккей с

шайбой, или, как его называли тогда, "канадский хоккей", просто "канада".

Увлечение было модным и, пожалуй, изысканным. На стадион приезжали дамы в

цигейковых шубах и мужчины в бобрах. Шулепников носился с какими-то

знаменитостями из команды летчиков. Как Глебова ни тянуло прикоснуться ко

всей этой увлекательной житухе, представлявшейся ему несколько призрачно и

одновременно грубо, и как сам Левка ни был зазывчив и благосклонен по

старой дружбе, Глебов держался вдалеке: тут было не только самолюбивое

нежелание быть десятой спицей в колеснице, но и природная глебовская

осторожность, проявлявшаяся иногда безо всяких поводов, по наитию.

Шулепников предлагал от своих щедрот: "Глебыч, на тебя есть заявка!" Это

значило, что какая-то из Левкиных девиц, приметив Глебова или же что-то

прослышав о нем - ничего странного, девицы, по тогдашнему выражению,

"ложили на него глаз", - желает с ним познакомиться, а может быть, Левка и

привирал, заявок не было, просто хотел приобщить друга к земным радостям.

Левка был человек компанейский. Глебов уклонялся. Выдумывал причины.

Ссылался на Соню: ждет Соня, договорился с Соней, Соня больна. На самом

деле работал тайный механизм самосохранения, и это было удивительно, ибо в

те времена кто бы догадался о близких катастрофах! Но вот от чего Глебов

не мог освободиться, что мучающе сопровождало его все годы, начиная с

самых ранних, это глубоко на дне теснящая душу обида...

И ни ее побороть, ни возвыситься над нею не выходило. Как неизживаемая

болезнь: то тяжело, то ничего не заметно, а то такое лихо, что нет сил

терпеть. Ну почему, к примеру, ему и то, и это, и все легко, бери голыми

руками, будто назначено каким-то высшим судом? А Глебову до всего

тянуться, все добывать горбом, жилами, кожей. Когда добудешь, жилы

полопаются, кожа окостенеет.

А началась эта мука - назвать ее можно _страданием от несоответствия_ -

в далекие поры, в классе, что ли, пятом или шестом, когда Шулепа поселился

в доме на набережной. Глебов-то в своем двухэтажном подворье жил с

рождения. Рядом с серым громадным, наподобие целого города или даже целой

страны домом в тысячу окон ютился на задворках, за церковью, за

слипшимися, как грибы на пне, каменными развалюхами дом, немного кривой, с

кое-где просевшею крышей, с четырьмя полуколонками на фасаде, известный

среди жителей здешних улиц как "дерюгинское подворье". И переулочек, где

стояла эта кривобокая красота, тоже был Дерюгинский. Серая громада висла

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


База данных защищена авторским правом ©refedu.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница